Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Год 1860-й 6 страница






Харкнесс ткнул корявым пальцем в вопросительные знаки.

– Вот, – повторил он. – Река Нил. Фуллер часто о ней вспоминал, и всегда с одним и тем же припевом: «Разумеется, слава не имеет для меня никакого значения…» – Он с усмешкой покачал седой головой. – Слава была для него как воздух. Да, слава первооткрывателя истоков Нила – это бы завело его далеко!

Блестящие черные глаза старика долго не отрывались от «белых пятен» на карте. Наконец он встряхнул пышной шевелюрой, словно отгоняя видения.

– Есть только один подвиг, который привлек бы столько же внимания и поднял репутацию Фуллера до недосягаемых высот. – Харкнесс двинул палец на юг, накрыл ладонью еще один обширный пробел в переплетении гор и рек и тихо произнес: – Где-то здесь лежит запретное царство Мономотапа.

Название звучало жутковато. Мономотапа. От этих звуков по спине бежали мурашки.

– Слыхал о таком? – спросил Харкнесс.

– Да, – кивнул Зуга. – Говорят, это библейский Офир, где добывала свое золото царица Савская. Вы там бывали?

Харкнесс покачал головой.

– Дважды пытался, – пожал он плечами. – Там не бывал ни один белый человек. Так далеко на восток не забирались даже импи, боевые отряды короля Мзиликази. Португальцы впервые попробовали в 1569 году. Экспедиция сгинула, в живых не осталось никого. – Харкнесс презрительно фыркнул. – Так с тех пор и не рыпаются – чего еще ожидать от португальцев! Двести лет не вылезают из сералей в Тете и Келимане и плодят полукровок. Им вполне хватает рабов и слоновой кости из внутренних районов.

– Легенды о Мономотапе рассказывают до сих пор, – заметил Зуга. – Я сам слышал от отца. Золото и огромные города за высокими стенами.

Старый охотник вскочил из-за стола, словно был вдвое моложе, и подошел к окованному железом сундуку, стоявшему у стены. Сундук не был заперт, но тяжелую крышку пришлось поднимать двумя руками. Достав увесистый с виду мешочек из мягкой дубленой кожи, Харкнесс развязал шнурок и вывалил содержимое на стол.

Желтый металл глубоким мерцающим блеском тысячелетиями сводил с ума человечество. Зуга поддался искушению потрогать гладкую прохладную поверхность тяжелых круглых бусин размером с ноготь, нанизанных в ожерелье на нитку из звериных жил.

– Пятьдесят восемь унций, – сообщил Харкнесс, – и металл необычайной чистоты, я пробу делал.

Он надел ожерелье через голову и уложил поверх белоснежной бороды. Только теперь Зуга заметил, что к ожерелью подвешено что-то еще.

Подвеска изображала птицу – стилизованного сокола со сложенными крыльями, сидящего на круглом постаменте с узором из треугольников наподобие акульих зубов. Фигурка была величиной с большой палец. Столетиями касаясь человеческого тела, золото отполировалось так, что некоторые детали стерлись. Прозрачные зеленые камни служили глазами птицы.

– Подарок Мзиликази, – объяснил Харкнесс. – Король не видит особой пользы ни в золоте, ни в изумрудах… Да, – кивнул он, – это изумруды. Один из воинов Мзиликази убил в Выжженных землях старуху. У нее на теле и нашли этот кожаный мешочек.

– А где это – Выжженные земли? – спросил Зуга.

– Извини, забыл объяснить. – Харкнесс повертел в руках золотую птицу. – Импи короля Мзиликази опустошили земли вдоль границ, кое-где на глубину ста миль, а то и дальше. Они истребили всех жителей и устроили что-то вроде буферной полосы для защиты от вторжений – в первую очередь от вооруженных буров на юге, но и от других захватчиков тоже. Мзиликази зовет эту полосу Выжженными землями, и именно в них, к востоку от королевства, и убили ту одинокую старуху. Воины рассказывали, что она была очень странная, непохожая ни на одно известное племя, и говорила на непонятном языке.

Старик снял ожерелье и небрежно опустил в мешочек. Зугу пронзило острое чувство потери. Ему захотелось снова ощутить в руке тяжесть и маслянистую гладкость металла. Старик спокойно продолжал:

– Ну конечно, все слышали легенды о золоте и городах со стенами. Но это единственное, что свидетельствует в их пользу.

– Отец знал об ожерелье?

Харкнесс кивнул.

– Фуллер хотел купить его, предлагал вдвое больше, чем стоит золото.

Оба надолго замолчали, погрузившись каждый в свои мысли.

Зуга спросил:

– Каким путем отец пошел бы в Мономотапу?

– Ни с юга, ни с запада. Мзиликази, король матабеле, никого не пропускает через Выжженные земли; вдобавок у него какие-то глубокие суеверия насчет своих восточных окраин – сам туда не суется и другим не позволяет. – Харкнесс покачал головой. – Думаю, Фуллер попытался бы подойти как раз оттуда, от португальского побережья. – Старик провел пальцем по карте. – Здесь высокие горы. Я их видел издалека, перейти будет трудно…

За окнами стемнело. Харкнесс прервал объяснения и устало выпрямился.

– Прикажи слуге расседлать лошадей и отвести в конюшню. Возвращаться уже поздно, заночуешь у меня.

Когда Зуга вернулся, слуга-малаец задернул шторы, зажег лампы и разложил по тарелкам огненное карри из курицы и желтый рис. Харкнесс открыл новую бутылку капского бренди. Поев, мужчины отодвинули эмалированные оловянные тарелки и вернулись к карте. Час проходил за часом, но ни тот ни другой не замечал хода времени. Уютный свет лампы и выпитое бренди подогревали азарт. Хозяин то и дело вставал, чтобы подкрепить свой рассказ очередным трофеем. Он протянул Зуге кристалл кварца с четкими прожилками самородного золота.

– Если золото видно, значит, месторождение богатое.

Зуга понимающе кивнул.

– А почему вы сами не занялись разработкой жил?

– Мне ни разу не удавалось надолго задержаться на одном месте, – грустно усмехнулся старик. – Всегда была река, через которую хотелось переправиться, горная цепь или озеро, которых надо было достичь, или я преследовал стадо слонов. Не было времени рыть шахту, строить дом, растить стадо.

Первые лучи утренней зари уже сочились сквозь занавески.

Зуга воскликнул:

– Пойдемте со мной! Пойдемте искать Мономотапу!

Харкнесс рассмеялся:

– Я думал, ты собираешься искать отца.

– Да как угодно, – засмеялся в ответ Зуга. Он чувствовал себя как дома, словно знал старика всю жизнь. – Представьте лицо отца, когда он увидит, что вы пришли его спасать!

– Оно того стоит, – признал Харкнесс.

Веселье на его лице растаяло, сменившись таким глубоким сожалением, такой печалью, что Зуга ощутил непреодолимое желание протянуть руку и погладить изуродованное плечо. Харкнесс отстранился. Он слишком долго жил один и не привык, чтобы кто-то его утешал.

– Пойдемте, – повторил майор.

– Я уже отпутешествовал свое, – глухо проговорил старый охотник. – Остались только кисти, краски да воспоминания.

Он обвел взглядом ряды холстов, брызжущих светом и радостью.

– Вы еще полны сил и жизни, – настаивал Зуга. – Вы столько знаете…

– Хватит! – с горечью оборвал его старик. – Я устал, а тебе пора. Давай, убирайся.

Лицо Зуги вспыхнуло гневом, он вскочил на ноги и несколько мгновений стоял, глядя на старика.

– Уходи! – повторил Харкнесс.

Молодой человек коротко кивнул:

– Отлично.

Он опустил взгляд на карту. Ее надо заполучить любой ценой… Впрочем, Харкнесс не согласится ни на какую цену. Нужно что-то придумать, обязательно.

Зуга повернулся и прошагал к парадной двери. Собаки, спавшие на полу, вскочили и ринулись следом.

– Гарньет! – сердито крикнул он. – Седлай коней!

Он стоял в дверях не оборачиваясь, заложив руки за спину и нетерпеливо покачиваясь. Тощая фигура старика, ссутулившись, застыла у стола в свете лампы.

Слуга привел лошадь. Зуга отрывисто бросил через плечо:

– Будьте здоровы, мистер Харкнесс.

В ответ раздался дребезжащий старческий голос, который трудно было узнать:

– Приходи еще. Нам есть что обсудить. Возвращайся – через два дня.

Зуга вздохнул, расслабив напряженную позу. Он было обернулся, но старик лишь раздраженно махнул рукой. Майор лихо сбежал по лестнице, вскочил в седло и пустил коня в галоп по узкой разбитой колее.

Давно стих стук копыт, а Харкнесс все еще сидел за столом. Как ни странно, во время беседы боль почти не чувствовалась, отступив на самое дно сознания. Он снова ощутил себя молодым и здоровым, будто питаясь энергией собеседника. Но стоило мальчишке позвать его с собой, боль нахлынула с новой силой, словно желая утвердить свою власть. Гиена, которая поселилась в животе, росла с каждым днем, набирая силу и пожирая внутренности. Закрыв глаза, он представлял ее такой, какой видел тысячи раз в отблеске лагерных костров, – там, в чудесной стране, закрытой теперь навсегда. Чудовище прочно обосновалось внутри, его зловонное дыхание стояло в горле. Боль по-звериному жадно вонзила клыки в его нутро. Из груди вырвался стон.

Пинком отшвырнув стул, Харкнесс выхватил из шкафа заветную бутылочку и отхлебнул прозрачную, едко пахнущую жидкость прямо из горлышка. Доза слишком велика, это он понимал, но чтобы обуздать гиену, с каждым днем требовалось все больше, а облегчение приходило все позже. Старик прислонился к углу шкафа, утирая со лба холодный пот.

– Пожалуйста, – прошептал он, – пожалуйста, пусть это поскорее закончится.

 

Утром Баллантайн вернулся в поместье Картрайта, где его ждало с полдюжины записок и приглашений. Одно из них, написанное на официальном бланке адмиралтейства, особенно обрадовало майора, так как содержало вежливое требование явиться к достопочтенному Эрнесту Кемпу, контр-адмиралу Королевского военно-морского флота, командующему Капской эскадрой.

Зуга побрился и переоделся, выбрав для такого случая лучший сюртук, хотя дорога предстояла неблизкая и пыльная. Он чувствовал себя бодрым и полным сил, хоть и не спал всю ночь.

Секретарь продержал его в приемной всего несколько минут и проводил в кабинет. Адмирал Кемп вышел из-за стола и дружески приветствовал посетителя: молодой человек имел высочайшие рекомендации, а имя его отца до сих пор вызывало в Африке уважение.

– У меня есть новости, которые, надеюсь, порадуют вас, майор Баллантайн. Но сначала, может быть, бокал мадеры?

Пока адмирал разливал вино, Зуга с трудом сдерживал нетерпение. Кабинет был обставлен роскошно и по моде: обитая бархатом мебель, обилие изящных вещиц, статуэток и безделушек, чучела тропических птиц в стеклянных витринах, керамические жардиньерки с цветами, семейные портреты в пышных рамах и любимые Зугой пейзажи.

Адмирал был высок, но сутулился, словно стараясь втиснуть рослое тело в узкое пространство между палубами на кораблях ее величества. Охрана жизненно важного для империи пути в Индию и на Восток – ответственная обязанность, для которой адмирал казался староват, хотя дряхлый вид его имел причиной скорее плохое здоровье, чем почтенный возраст. Под глазами темнели мешки, вокруг рта собрались морщины, на руке, протянувшей Зуге бокал мадеры, вздулись синие вены.

– Ваше здоровье, майор Баллантайн, – произнес адмирал и, пригубив вина, продолжал: – Кажется, для вас найдутся места. Вчера в Столовой бухте бросил якорь корабль моей эскадры, и как только он пополнит запасы угля и продовольствия, я направлю его с заданием в Мозамбикский пролив.

Из бесед с директорами Общества борьбы с работорговлей Зуга знал, что один из пунктов постоянно действующей адмиральской инструкции гласил: «Располагать корабли эскадры таким образом, чтобы наиболее успешно препятствовать судам любой христианской страны осуществлять работорговлю на побережье африканского континента к югу от экватора».

Очевидно, Кемп намеревался прочесать море вдоль восточного побережья. Зуга вспыхнул от радости, и адмирал добродушно продолжил:

– Ему не придется сильно менять курс, чтобы зайти в Келимане и высадить вашу экспедицию.

– Моя благодарность не имеет границ, господин адмирал. – Зуга светился от радости, и адмирал Кемп улыбнулся в ответ.

Молодой человек был ему симпатичен. Вежливый и подтянутый, он, безусловно, заслуживал поощрения, однако командующего ждали и другие дела. Адмирал достал золотые карманные часы, подчеркнуто взглянул на них и проговорил:

– Будьте готовы к отплытию через пять дней. – Убрав часы в карман форменного кителя, он добавил: – Надеюсь видеть вас у себя в пятницу. Мой секретарь послал вам приглашение. Надеюсь, ваша сестра окажет нам честь?

– Несомненно, сэр. – Майор вскочил и поклонился, понимая, что аудиенция окончена. – И я, и моя сестра будем счастливы.

На самом деле Робин придерживалась другого мнения.

– Я не хочу терять вечер, Зуга. У меня нет желания тратить время на подвыпивших моряков и слушать, как их жены треплют языками.

Кейптаунским кумушкам не терпелось увидеть скандально известную Робин Баллантайн, которая выдала себя за мужчину и проникла в исконно мужскую цитадель. Половина из них с удовольствием перемывала нахалке косточки, другая половина благоговела и восхищалась. Тем не менее Зуга считал, что возможность добраться до Келимане того стоит.

– Вот и отлично. Благодарю за визит, – кивнул адмирал Кемп и добавил: – Да, кстати, Баллантайн. Корабль называется «Черная шутка», им командует капитан Кодрингтон. Мой секретарь даст вам для него письмо. Вам стоит познакомиться и уточнить дату отплытия.

Услышав имя, Зуга чуть не споткнулся. Путешествие на этом корабле грозило осложнениями.

Майор нюхом чуял любые препятствия, грозящие экспедиции, и вспыльчивый, почти фанатичный, характер Кодрингтона настораживал его. Он не мог позволить хоть в чем-то запятнать свой авторитет руководителя, а Кодрингтон видел его на судне у капитана, подозреваемого в работорговле. Как поведет себя Кодрингтон?

Что делать: принять предложение, рискуя столкнуться с обвинениями, или долгие месяцы ждать в Кейптауне другого судна? Сухой прохладный период между муссонами закончится, и экспедиции придется двигаться через зараженные лихорадкой болотистые низменности в самый опасный сезон.

Зуга сжал зубы.

– Благодарю, господин адмирал. Я без промедления нанесу визит капитану Кодрингтону.

 

Томас Харкнесс просил приехать через два дня, но карта значила очень много, даже больше, чем скорейший отъезд в Келимане. Зуга послал в гавань Гарньета, слугу Картрайта, дал ему запечатанный конверт, адресованный капитану Кодрингтону, и велел лично доставить его на «Черную шутку». В письме содержалось составленное в самых вежливых выражениях уведомление о том, что майор Баллантайн с сестрой на следующее утро нанесут визит капитану. Робин явно умела производить на мужчин впечатление, совершенно несоизмеримое с ее красотой – даже адмирал Кемп не избежал таинственных чар, – и Зуга рассчитывал этим воспользоваться, чтобы смягчить возможный гнев Кодрингтона. Однако впереди ждали еще более важные дела.

Оседлав рослого гнедого мерина из конюшни Картрайта, майор двинулся по усыпанной гравием дорожке между дубами, как вдруг ему пришла в голову новая мысль. Он развернулся и поскакал к бунгало для гостей. В сундуке лежал офицерский «кольт», заряженный и готовый к бою. Держа его под полой сюртука, Зуга вернулся, незаметно сунул револьвер в седельную сумку и вскочил на лошадь.

Он знал, что обязан любой ценой заполучить карту Харкнесса, но боялся думать, какой может оказаться эта цена. Дав скакуну несколько минут передохнуть на перевале, Зуга хлестнул его и понесся вниз по склону.

Дух запустения, витавший над домом с камышовой крышей в роще железных деревьев, казалось, стал еще гуще. Жилище выглядело заброшенным, безмолвным и мрачным. Зуга спешился, перекинул поводья через ветку дерева и нагнулся, чтобы ослабить подпругу. Украдкой расстегнув пряжку седельной сумки, он сунул «кольт» за пояс и одернул сюртук.

Огромный гривастый риджбек поднялся из тени у веранды и вышел навстречу Зуге. Пес не выказывал никаких признаков былой ярости, скорее, наоборот, выглядел подавленным, его хвост и уши поникли. Риджбек узнал гостя и тихо заскулил.

Майор поднялся на веранду и постучался. Удары эхом разнеслись по дому. Пес, наклонив голову, с надеждой смотрел на дверь, но в старом доме вновь воцарилась тишина.

Зуга постучал в дверь дважды, нажал на ручку. Дверь была заперта. Он нажал плечом, но тяжелая дверь в прочной раме не поддалась. Молодой человек соскочил с веранды и обошел вокруг дома, щурясь от яркого света, отражавшегося от беленых стен. Окна были закрыты ставнями.

На другой стороне двора стояла старая хижина для рабов, в которой жил слуга Харкнесса. Зуга громко позвал его, но ответа не услышал. Похоже, слуга отлучился, и пепел в очаге давно остыл. Зуга обошел дом и остановился у запертой кухонной двери. Без карты уехать нельзя, надо хотя бы сделать копию. Харкнесса нет дома, а до отъезда осталось совсем ничего.

В углу веранды валялись поломанные и ржавые садовые инструменты. Зуга взял ручную косу и осторожно просунул тонкий кончик лезвия в щель между дверью и косяком. Дряхлый замок послушно щелкнул, и майор толкнул дверь. Несколько секунд он вглядывался внутрь, потом набрал в грудь воздуха и решительно ступил в полумрак.

В центральное помещение вел длинный коридор с рядом дверей. В одной из комнат стояла огромная кровать с пологом на четырех столбах. Занавески были раскрыты, постель в беспорядке.

Зуга торопливо прошел в парадный зал и остановился на пороге, давая глазам привыкнуть к темноте. Послышалось тихое жужжание, как от пчел в улье. Звук тревожил, вселял ужас, по коже побежали мурашки.

– Мистер Харкнесс! – хрипло позвал Зуга, и жужжание усилилось.

Что-то ударило о щеку. С дрожью отвращения он отмахнулся и, спотыкаясь, подбежал к ближайшему окну, дрожащими руками отпер ставни и поток солнечного света хлынул в комнату.

Томас Харкнесс сидел за захламленным столом в кресле с резной гнутой спинкой и бесстрастно глядел на гостя.

Мухи облепили его тело, огромные сине-зеленые мухи с металлическим отливом, – с ликующим гудением они копошились в глубокой темной ране на груди старика. Белоснежная борода почернела от запекшейся крови, под креслом застыла вязкая лужа.

От ужаса майор застыл на месте, потом с трудом шагнул вперед. Старик упер приклад слонового ружья в ножку стола и прижал дуло к груди. Его руки все еще сжимали ствол.

– Зачем? – невольно вырвалось у Зуги.

Харкнесс смотрел прямо перед собой. На спусковой крючок он нажал пальцем правой ноги, сняв сапог. Мощный удар тяжелой свинцовой пули откинул к стене кресло вместе с сидящим в нем человеком, но руки сжимали ствол мертвой хваткой.

– Как глупо.

Зуга достал сигару и зажег ее восковой спичкой.

В комнате стоял запах смерти, наполняя рот и нос. Майор поглубже вдохнул табачный дым.

Ну что ж, в конце концов, он знал старика всего сутки и вернулся сюда с одной-единственной целью – добыть карту, добыть любой ценой. Почему же тогда ноги налились свинцом от горького чувства потери, почему защипало в глазах? Как глупо. Может быть, он оплакивает не самого старика, а ушедшую с ним эпоху? Харкнесс и легенды Африки сплелись воедино. Этот человек сам был историей.

Баллантайн медленно приблизился к телу в кресле и провел рукой сверху вниз по морщинистому лицу, изборожденному стихиями и болью. Пронзительные черные глаза закрылись. Теперь Томас Харкнесс выглядел умиротворенным.

Присев на край стола, майор неторопливо докурил сигару, словно последний раз общался с покойным. Он бросил окурок в медную плевательницу за креслом, прошел в спальню и вернулся с одеялом. Разогнав мух, взвившихся в воздух звенящим облаком, он набросил одеяло на сидящего. Накрывая голову, тихо пробормотал:

– Подходи ближе, старина, и целься в сердце. – Прощальный совет Харкнесса.

Торопливо роясь в куче холстов и бумаг, Зуга чувствовал, как нетерпение постепенно перерастает в тревогу, затем в панику. Ни в одной из кип на столе карты не оказалось.

Он выпрямился, тяжело дыша, и яростно взглянул на фигуру, обернутую одеялом.

– Ты же знал, что я приеду за ней!

Зуга подошел к сундуку и поднял крышку. Петли застонали. Кожаный мешок с золотым ожерельем исчез. Баллантайн перерыл сундук до самого дна. Ничего. Он тщательно обыскал комнату, заглядывая в самые дальние уголки.

– Будь ты проклят, старый пройдоха, – тихо сказал майор, присаживаясь на стол. Он обвел комнату пристальным взглядом, убеждаясь, что ничего не пропустил. Картина «Охота на львов» исчезла с мольберта.

Внезапно до него дошел весь юмор ситуации, лицо прояснилось, и он горько рассмеялся.

– В последний раз подшутил над Баллантайнами, да? Что ж, Том Харкнесс, ты всегда умел настоять на своем, в этом тебе не откажешь.

Зуга медленно поднялся и положил руку на плечо, прикрытое одеялом.

– Ты победил, старик. Забирай свои секреты с собой.

Ощущая через ткань искалеченные кости, он легонько тронул мертвого Харкнесса за плечо и вышел во двор, где ждала лошадь. Дел оставалось невпроворот. Остаток дня ушел на то, чтобы перебраться через перевал, доехать до магистрата и привезти коронера с помощниками.

В тот же вечер они похоронили Томаса Харкнесса, завернутого в одеяло, в роще железных деревьев – жара стояла адская, и ждать, пока из города доставят гроб, не было времени. Зуга оставил коронера описывать имущество покойного и опечатывать двери старого дома, сам же отправился домой.

Вернулся он на закате, в золотистых африканских сумерках. Сапоги совсем запылились, пропотевшая рубашка липла к телу. Измученный дневными приключениями, он пал духом, подавленный смертью старика, и в то же время не в силах простить ему последнюю шутку.

– Вы доставили письмо капитану Кодрингтону? – спросил Зуга, передавая лошадь слуге, и, едва дождавшись ответа, отправился в дом.

Ему захотелось выпить, и он налил виски в резной хрустальный бокал. Вошла Робин и потянулась поцеловать его в щеку, морщась от прикосновения жестких бакенбард и запаха пота.

– Тебе надо переодеться, – напомнила она, – сегодня мы ужинаем у Картрайтов. Мне не удалось отвертеться… Да, Зуга, сегодня утром цветной слуга тебе кое-что принес. Сразу, как ты уехал. Я отнесла в кабинет.

– От кого?

Робин пожала плечами:

– Он говорил только на плохом голландском и был чем-то напуган. Сразу убежал, я так ничего и не выяснила.

С бокалом в руке Зуга подошел к двери и на пороге внезапно остановился. Лицо его просияло, он торопливо шагнул через порог.

Через минуту до Робин донесся торжествующий смех, и она с любопытством заглянула в кабинет. Брат стоял у массивного письменного стола. На столешнице валялся развязанный кожаный мешочек, из которого выпало тускло поблескивающее золотое ожерелье. Рядом была расстелена великолепная многоцветная карта на пергаментной бумаге, наклеенной на ткань. В вытянутых руках брат держал холст в большой раме, расписанный яркими масляными красками, – стая диких зверей и всадник на заднем плане. Зуга перевернул картину. На деревянной раме оказалось вырезано послание:

«Зуге Баллантайну. Желаю тебе отыскать путь во все твои Мономотапы. Как жаль, что я не смог пойти с тобой. Том Харкнесс».

Радостный смех брата еще не затих, но в голосе звучали странные нотки. Зуга обернулся, и Робин с удивлением заметила на его глазах слезы.

 

Вышитой салфеткой Зуга смахнул крошки с губ, вгляделся в газетную страницу и хмыкнул.

– Черт возьми, сестренка, и как я только додумался оставить тебя одну. – Он почитал дальше и расхохотался. – Ты в самом деле так ему сказала? Правда?

– Я точно не помню, – поджав губы, ответила Робин. – Не забывай, что это было в пылу сражения.

Они сидели на увитой виноградными лозами террасе бунгало. Лучи утреннего солнца пробивались сквозь листву, золотом блестя на обеденном столе.

Накануне редактор «Кейп таймс», выискивая возможность извлечь выгоду из скандальной славы Робин Баллантайн, пригласил ее на экскурсию в военный госпиталь возле Обсерватории. Искренне полагая, что визит совершается по приглашению администрации, Робин с радостью ухватилась за возможность расширить свои профессиональные познания.

Визит превзошел все самые радужные надежды редактора, совпав по времени с инспекторской поездкой главного хирурга колонии. Сопровождаемый свитой, он вошел в операционную в тот самый момент, когда Робин высказывала сестре-хозяйке свое мнение по поводу использования хирургических тампонов. Их держали в бадьях с чистой водой из оцинкованных чанов для сбора дождевой влаги, установленных под крышей госпиталя. Бадьи ставили под операционный стол, чтобы хирург мог легко дотянуться. Промокнув гной и кровь, он бросал тампон на специальный поднос, потом их стирали и возвращали в бадью с чистой водой.

– Уверяю вас, доктор, что мои медсестры отстирывают тампоны самым тщательным образом.

Сестра-хозяйка, величественная матрона с грозным бульдожьим лицом, наклонилась, запустила руку в бадью и протянула Робин одну из тряпок.

– Вот, взгляните, какие они белые и мягкие.

– Такие же белые и мягкие, как микробы, что кишат на них! – Робин распалилась, на щеках выступили красные пятна. – Неужели никто из вас не слышал о Джозефе Листере?

В дверях раздался голос главного хирурга:

– Ответ на ваш вопрос, доктор Баллантайн, – нет! Мы никогда не слышали о нем, кем бы он ни был. У нас нет времени прислушиваться к мнению каждого досужего болтуна… равно как и женщины, выдающей себя за мужчину.

Главный хирург прекрасно знал, кто стоит перед ним. До него доходили все сплетни, служившие колонистам главным развлечением, и он никак не одобрял поведения мисс Баллантайн.

Робин, напротив, понятия не имела, что это за пожилой джентльмен с кустистыми седыми бакенбардами и нависающими бровями, хотя по пятнам засохшей крови на сюртуке догадывалась, что это один из хирургов старой школы, которые оперировали в уличной одежде и выставляли эти пятна напоказ как отличительный признак профессии. Обнаружив куда более достойного противника, чем сестра-хозяйка, она повернулась к нему с воинственным огнем в глазах:

– А меня, сэр, удивляет, с какой готовностью вы демонстрируете окружающим свое невежество и снобизм.

Хирург задохнулся от возмущения.

– Ей-богу, мадам, по-вашему, я должен подозревать смертельный яд в каждой пылинке, в каждой капле воды, даже на собственных пальцах? – воскликнул он, потрясая руками у самого лица Робин.

Под ногтями у хирурга застыли темные полумесяцы засохшей крови – утром он оперировал. Врач наклонился к ней, яростно брызжа слюной, и Робин слегка отстранилась.

– Да, сэр, – парировала она. – Поищите также в каждом вашем выдохе и на грязной одежде.

Редактор упоенно строчил в блокноте. Реплики становились все острее, все чаще слышались личные оскорбления. Он и не мечтал о таком скандале. Кульминация настала, когда Робин настолько разозлила противника, что он, не удержавшись, подкрепил свою ярость непристойным ругательством.

– Ваш лексикон столь же отвратителен, как эти ваши грязные белые тряпки, – сказала она и запустила тампоном хирургу в лицо с такой силой, что вода окатила его бакенбарды и сюртук. Робин торжествующим шагом вышла из операционной.

– Так прямо и швырнула? – Опустив газету, Зуга изумленно взглянул на сестру. – Да, сестренка, иногда ты совсем не похожа на леди.

– Пожалуй, – без тени раскаяния согласилась Робин. – А для тебя это новость? Кроме того, я понятия не имела, что он главный хирург.

Зуга с шутливым неодобрением покачал головой.

– Его окончательное мнение, высказанное редактору, таково: «Мисс Робин Баллантайн – начинающий врач сомнительной квалификации, полученной в малоизвестной медицинской школе не слишком достойным способом».

– Сильно сказано! – Робин захлопала в ладоши. – Оратор из него лучше, чем хирург.

– Далее он говорит, что намеревается требовать возмещения морального ущерба.

– За вооруженное нападение с тампоном, – весело рассмеялась Робин и встала из-за стола. – Чушь какая! Поторопимся, а то не успеем на встречу с Кодрингтоном.

Стоя рядом с Зугой на корме водяного лихтера, причаливающего к стальному борту канонерской лодки, она все еще радовалась жизни.

Юго-восточный ветер избороздил поверхность Столовой бухты, превратив ее в хлопковое поле, усыпанное белоснежной ватой, и накрыл облачной скатертью плоскую вершину Столовой горы. Колонисты называли этот ветер «капским доктором» – без него летняя жара была бы невыносимой. Однако он представлял собой постоянную опасность для мореплавания – дно бухты было усеяно обломками потерпевших крушение кораблей. «Черная шутка» раскачивалась на якоре, и два матроса несли вахту, следя за тем, чтобы цепь не порвалась.

Лихтер подошел к борту, сверху спустили толстые брезентовые шланги, и двенадцать человек встали на насосы, перекачивая груз в водяные баки бойлерной. Только потом гостей взяли на борт.

Поднявшись через бортовой люк на верхнюю палубу, Робин взглянула на ют, где стоял Кодрингтон. Он был в одной рубашке, без кителя, выше на голову окружавших его мичманов. Выгоревшие светлые волосы сверкали на солнце, как огонь маяка. Офицеры занимались разгрузкой лихтера с углем, пришвартованного к левому борту.

– Получше крепите брезент! – крикнул капитан боцману, командовавшему разгрузкой. – А то будем все как трубочисты.

На палубе царила суматоха, но каждый был занят своим делом. Робин и Зуга с трудом пробирались по палубе, заваленной мусором. Наконец Кодрингтон оглянулся.

Он выглядел моложе, чем запомнила Робин, движения стали менее скованными, лицо – безмятежнее. Рядом с видавшими виды, побитыми всеми штормами матросами капитан казался почти мальчишкой, однако это впечатление развеялось, едва он заметил гостей. Внезапно черты его лица посуровели, губы сжались, глаза сверкнули холодом, превратившись в бледные сапфиры.


Поделиться с друзьями:

mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2024 год. (0.024 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал