Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Часть III 11 страница






– Мне, честно говоря, не хотелось бы задерживаться. У меня еще столько дел впереди…

Бак был готов спорить, что никаких спешных дел в четыре часа вечером в Сочельник у Фрэнси не было, да и быть не могло. Тогда он решил взять инициативу в свои руки и, крепко подхватив Фрэнси под локоток, с авторитетным видом произнес:

– Слово «нет» в качестве ответа рассматриваться не будет. Захваченной в плен Франческе ничего не оставалось, как подчиниться, и они поспешили через дорогу к призывно горящим огням у входа в новый отель «Шерри-Нидерланд».

Кафе в отеле было переполнено роскошно одетыми дамами и господами, отдыхавшими после похода по магазинам. Громкие голоса посетителей причудливо смешивались со звуками настраивавшего свои скрипки оркестра, звяканьем серебряных ложечек в фарфоровых чашках и возбужденными криками детей, которых мамы и папы угощали содовой водой и шоколадными пирожными.

Фрэнси с дрожью вспомнила Олли. Сочельник и Рождество после смерти сына стали для нее самыми нелюбимыми днями в году. Отчасти и по этой причине она оказалась сегодня в Нью-Йорке. Ей хотелось отвлечься от гнетущих воспоминаний, впрочем, это далеко не всегда получалось. Фрэнси с грустью подумала о том, что Олли был бы теперь молодым человеком и, возможно, пригласил бы ее на чай вместо Бака, сидевшего напротив.

– Мне кажется, вы тоже чувствуете себя одиноко в рождественские праздники, – услышала она голос Вингейта. Она подняла на него глаза, в глубине которых затаилась печаль, и Баку захотелось привлечь ее к себе и прошептать на ушко что-нибудь успокаивающее, что-нибудь вроде «все будет хорошо». Но, конечно же, он не мог себе этого позволить. Да и вряд ли такую женщину, как Фрэнси, можно утешить стандартной фразой. Разве может хоть что-нибудь утешить мать, потерявшую сына?

– Детям здесь так весело, – улыбнулась Фрэнси. – Вы только посмотрите с какой страстью они предаются праздничным излишествам.

– А каким же праздничным излишествам предадимся мы с вами? – весело откликнулся Бак. – Не хотите ли отведать сказочных шоколадных пирожных? Или вы предпочитаете мороженое с клубникой и сливками? А может быть, закажем по куску вишневого торта? Господи, ну что я говорю. Вдруг вы относитесь к тому типу женщин, которые всем лакомствам предпочитают бутерброд с огурцом?

Фрэнси засмеялась, щемящее чувство утраты постепенно отпускало ее.

– Уж если вы хотите знать правду, то больше всего я люблю хорошенько поджаренные тосты.

– Прекрасно, тогда закажем тосты. – Бак подозвал официанта и отдал соответствующую команду. – Вот видите, мисс Хэррисон, сколько полезной информации о вас я получил за такое короткое время! Я узнал, что вы приехали в Нью-Йорк по делам своей корпорации. Уж не собираетесь ли вы приобрести в собственность добрую часть Манхэттена? Еще я знаю, какой подарок вы бы хотели получить к Рождеству и что вы большой гурман, – берегитесь, а не то я постепенно выведаю все ваши секреты!

– У меня нет секретов, – серьезно сказала Фрэнси. – Моя жизнь открыта перед всеми.

Сенатор покачал головой:

– Боюсь, что это не так. Готов биться об заклад, что всего несколько человек на свете знают, какова Франческа Хэррисон на самом деле.

Фрэнси быстро взглянула на Бака. Его проницательность удивила и даже напугала ее. Незаметно для нее самой и против ее воли этот человек ухитрился чересчур глубоко заглянуть в ее душу. Она видела, как щурились от сдерживаемой улыбки его глаза – спокойные и умные, как слегка вились на висках темные волосы, уже тронутые сединой. Ведь предупреждала ее Энни, что Бак Вингейт слишком привлекателен, а для мужчины – это весьма опасное качество.

Когда официант принес серебряный чайник и истекающие разогретым маслом горячие тосты, Бак переменил тему разговора и заговорил о себе. Он рассказал Фрэнси, что с детства интересовался политической жизнью и борьбой партий в стране, а с тех пор как он вошел в Сенат от штата Калифорния, у него и вовсе не осталось времени, чтобы задумываться о чем-либо, кроме работы.

Он и детей теперь видит лишь от случая к случаю. Хотелось бы встретить рождественские праздники вместе с ними, но он опасается, что они будут относиться к нему как к малознакомому человеку.

– А где вы собираетесь встречать Рождество? – обратился он к Фрэнси, когда с тостами и чаем было покончено.

– Думаю, я проведу эти дни на ранчо вместе с Энни и Лаи Цином. – Внезапно их глаза встретились, и Фрэнси впервые в жизни почувствовала, что ей необходимо хоть как-то объяснить свои отношения с Мандарином. – Лаи Цин – мой друг, – добавила она.

– Завидую вашей дружбе, – просто сказал Бак.

Фрэнси не позволила ему проводить ее до отеля «Риц Тауэр», где она остановилась, и Вингейту пришлось во второй раз наблюдать, как она удаляется от него, протискиваясь сквозь толпы людей, заполнивших празднично разукрашенные улицы. Скоро она затерялась среда них, а Бак подумал, что, возможно, он еще более одинок, чем Франческа Хэррисон.

За несколько часов до Рождества на адрес миссис Хэррисон на Ноб-Хилле была доставлена красиво упакованная посылка. Фрэнси в нетерпении стала разворачивать сверток, как ребенок, рассерженно топая ногой, когда узел из красных лент, которыми был перевязан подарок, никак не хотел развязываться. Наконец она справилась с лентами и с бумагой. Внутри оказалась та самая картина, которой она совсем недавно восхищалась в Нью-Йорке. К посылке прилагалась карточка, на которой рукой Бака Вингейта было написано: «Эта вещица была предназначена только для вас с самого начала. В рождественскую ночь обещаю вспоминать о Франческе Хэррисон».

Фрэнси погладила кончиком пальцев резную деревянную раму. Затем отошла от картины на несколько шагов и снова посмотрела на нее. Портрет был удивительно хорош. Ей представилось, как Бак идет в магазин и покупает полюбившуюся ей вещь, а потом пишет записку и вкладывает ее в посылку. «Обещаю вспоминать о Франческе Хэррисон…» Задумчиво созерцая подарок, Фрэнси подумала, что Бак, пожалуй, слишком щедр, ему не стоило этого делать ради малознакомой женщины. Да и вряд ли он будет вспоминать о ней в рождественскую ночь, Сейчас он вместе с семьей и друзьями готовится к встрече Рождества в своем роскошном загородном доме, на расстоянии трех тысяч миль от Сан-Франциско, и ему наверняка не до нее.

Фрэнси вернулась в свою маленькую гостиную и, присев к столу, набросала ответную записку, в которой благодарила сенатора на столь неординарный и со вкусом подобранный подарок и обещала взамен передать от его имени ящики с игрушками и рождественские пожелания нескольким приютам, в которых живут дети-сироты. Она надеется, говорилось далее, что та радость, которую испытывают обездоленные дети в праздник Рождества, послужит достойной наградой сенатору Вингейту за его щедрое внимание к ее скромной особе.

Запечатав письмо и отправив слугу на почту, Фрэнси поставила подарок Бака на изящный столик рядом с изголовьем своей кровати. С тех пор портрет стал последней вещью, на которую она обращала свой взор, перед тем как заснуть.

Праздник Рождества в загородном имении Вингейтов – Бродлензе являлся событием вполне традиционным, но обставлялся не менее элегантно, чем знаменитые приемы Марианны. Холл украшала огромная елка, увешенная игрушками и настоящими шишками, завернутыми в золоченую бумагу. В ветвях укрывались многочисленные крохотные свечки из красного воска, а под елкой и в комнатах для гостей громоздились кучи всевозможных рождественских подарков. В каждой комнате также были затоплены небольшие индивидуальные камины. Марианна пригласила на праздник своего брата с женой и детьми, а также нескольких важных деятелей республиканской партии с женами. «Не могу тебе выразить то удовольствие, с которым они все приняли приглашение, – с радостной улыбкой говорила она мужу. – Тебе в голову пришла по-настоящему дельная мысль, дорогой».

Тем не менее, встреча Рождества в компании политиканов не совсем соответствовала представлению Бака о тихом семейном торжестве в окружении самых близких друзей. В рождественское утро он с мрачным видом принял подарок жены – дорогие, со вкусом выполненные запонки и прочие подобные безделушки. Дети весело хлопотали у коробок с игрушками. Бак опустил руку в карман и потрогал конверт с письмом от Фрэнси Хэррисон, которое он уже выучил наизусть. Бак подумал о детишках, которые получили подарки, отосланные Фрэнси, но от его имени, и улыбнулся. А потом представил себе Фрэнси Хэррисон, сидящую за праздничным столом в окружении друзей, и мысленно пожелал ей счастливого Рождества – то есть сделал то, что обещал Фрэнси в своем послании.

 

Глава 35

 

Штаб-квартира в Гонконге «Корпорации Лаи Цина» горделиво вознеслась в небо на высоту пятнадцати этажей. В начале строительства лучшие предсказатели будущего тщательно изучили место застройки и представили свои рекомендации. В результате белокаменное гранитное здание со множеством колонн расположилось несколько под углом по отношению к проезжей части улицы, точно так же как главный вход был несколько смещен по отношению к центру здания. Все это было сделано для того, чтобы добрые духи не покинули дом. Восемь широких мраморных ступеней – восемь, как известно, счастливое число – вели к массивным дверям, окрашенным красным лаком, которые охраняли два свирепых бронзовых льва. Великолепный холл был выложен разноцветными мраморными плитами и украшен малахитовыми колоннами, изысканными мозаиками, статуями и тонкой резьбой. Офис Лаи Цина располагался не на последнем этаже, а, наоборот, на первом, в стороне от великолепного холла. Таким образом, всякий желающий повидать владельца корпорации получал к нему легкий доступ. Да и сам офис был прост и аскетичен, как и старый, сгоревший в порту Сан-Франциско.

Увы, деревянные панели не покрывали стен, отштукатуренных и окрашенных в любимый Лаи Цином темно-сливовый цвет. Стол из тика заменили на стол из черного дерева, и в углу больше не стоял старомодный железный несгораемый шкаф. Вместо него в стену был вмурован сейф новейшей конструкции – просторный и надежный. Но зато, как и прежде, на столе в идеальном порядке располагались принадлежности для письма – европейской и китайской работы. В центре же стола, по обыкновению, лежала толстая папка с деловыми бумагами.

Прошло уже более десяти лет с тех пор, как Фрэнси была в последний раз в Гонконге. На этот раз она остановилась не в отеле, а на белой вилле Мандарина, из окон которой был виден залив Рипалс. Внутри дома, построенного в неоклассическом стиле, сохранилось традиционное китайское убранство: вышитые драконами ширмы, старинная мебель из черного дерева и целая коллекция предметов старины – образчики каллиграфии, фарфор и картины. Стараниями Фрэнси был воздвигнут дом на Ноб-Хилле в Сан-Франциско, здесь же находились владения Лаи Цина.

Мандарин сосредоточенно изучал за обедом лицо Фрэнси. Она уже пробыла в Гонконге неделю, и ему удалось ей все показать – великолепное здание штаб-квартиры корпорации и целую флотилию кораблей, не древних ржавых пароходов, купленных по дешевке, но новых скоростных судов, недавно сошедших со стапелей в Японии. Он также показал ей свою виллу и все собранные в ней сокровища, а потом несколько застенчиво произнес:

– Все, что ты здесь видишь, Фрэнси, по справедливости принадлежит тебе. Без тебя я остался бы навсегда ничтожеством, ничем.

Она в изумлении посмотрела на Мандарина.

– Мне кажется, что уж кому-кому, а тебе не следует говорить об этом.

Лаи Цин хранил молчание, пока слуги убирали со стола и вносили в гостиную чай в чудесных фарфоровых кувшинчиках.

– Завтра мы отправляемся в Шанхай, – наконец произнес он, – а затем поплывем дальше вверх по реке, пока не доберемся до моей родной деревни.

Фрэнси пришлось удивляться снова – за все время их знакомства Мандарин ни разу не предлагал ей совершить подобное путешествие. Лаи Цин продолжал:

– Я хочу показать тебе место, где я родился и где прошло мое детство, а также храм предков, посвященный моей матери Лилин. Я езжу туда дважды в год, чтобы напомнить себе о своем прошлом – мне не следует забывать, что роскошь, которая меня окружает нынче, явление временное. Я езжу туда, чтобы очистить сердце от суеты и освежить душу. – Он сделал паузу и добавил: – Мне чрезвычайно важно, чтобы ты поехала со мной.

Сказав это, Лаи Цин опустил глаза, словно изо всех сил старался что-то рассмотреть в кувшинчике с ароматным чаем. Озадаченная Фрэнси не могла скрыть своего удивления – видно, сегодня был какой-то особенный день. Ей еще не приходилось видеть Лаи Цина в таком состоянии. Казалось, он не мог избавиться от несвойственной ему неуверенности в себе.

– Разумеется, я поеду с тобой, – сказала Фрэнси. – Для меня большая честь, что ты решил мне показать родные места.

На следующее утро они отплыли в Шанхай, а прибыв туда, пересели на сверкающий белый пароходик, принадлежавший Лаи Цину, – назывался он «Мандарин». Пока они плыли по реке, Фрэнси почти не покидала палубу, громко восхищаясь открывающимися каждую минуту все новыми и новыми великолепными видами, но мандарин в течение всего путешествия хранил странное молчание.

В Нанкине Лаи Цин и Фрэнси сошли на берег, и Мандарин провел молодую женщину по улицам и переулкам, по которым они с сестрой когда-то вместе бежали, скрываясь от работорговца. Фрэнси явственно слышала скорбные нотки в его голосе, когда он говорил о Мей-Линг, и догадалась, что всякий раз, совершая паломничество к родным местам, Мандарин высаживался в Нанкине и бродил по улицам в надежде разыскать сестру, хотя в глубине души был уверен, что это бесполезно.

Великая река величаво несла свои воды. Временами взорам путешественников открывались крутые и высокие берега, и тогда их пароходик казался совсем крохотным, как ореховая скорлупа, временами же берег становился настолько плоским и ровным, что только по зарослям можно было определить, где кончается вода и начинается суша.

Когда они наконец стали подплывать к крохотной пристани, за которой скрывалась деревня Лаи Цина, он спустился в каюту и надел синие вышитые одежды и парадную шляпу с пуговицей из редкого белого жада, закрепленной на верхушке. Красивый белый пароход осторожно приблизился к причалу, и матросы высыпали на палубу, помогая вахтенным пришвартоваться.

На пристани тем временем начала собираться толпа. Затем с борта спустили сходни, и Лаи Цин вместе с Фрэнси сошли на берег. Люди на берегу стояли ошеломленные, молча наблюдая за странной иностранкой в варварском облачении, которая приехала вместе с их знаменитым земляком. Особенно их поразили ее светлые волосы и глаза, сверкавшие холодным синим огнем. Некоторые в страхе отворачивались от нее, потому что никогда до этого не видели белую женщину, некоторые падали ниц перед путешественниками, когда те проходили мимо и Лаи. Цин щедрой рукой раздавал монеты из висевшего у него на поясе кожаного кошелька. Наконец они вышли на тропинку и направились по ней к деревушке, в которой родился Мандарин.

По пути Лаи Цин указывал на некоторые места и предметы, известные Фрэнси до сих пор только по его рассказам. Так, он продемонстрировал ей знаменитый пруд, в котором разводили белых уток и который в этот день напоминал стальную пластину, отражая в своих водах серое пасмурное небо. Увидела она и бесконечные серо-зеленые рисовые поля и детей, работавших на них; место, куда принесли тело младшего брата Лаи Цина, маленького Йена, на растерзание собакам и птицам. И вот, наконец, в отдалении запылал яркими красками и позолотой храм Лилин, где ее душа и душа ее маленького сына наслаждались покоем и общением с душами предков.

От желтой глиняной стены, когда-то опоясывавшей деревню, остались только жалкие кучки камней и мусора, а многие домики наполовину разрушились и выглядели покинутыми. Один только дом старшего брата Лаи Цина на их фоне казался настоящим дворцом – на окнах красовалась натянутая на рамы по зимнему времени прочная рисовая бумага, а из трубы вилась узкая струйка дыма, вертикально уходившая в холодное неприветливое небо. Молодая жена старшего брата, издалека завидев знатных гостей, успела подмести двор и теперь стояла, застенчиво выглядывая из-за спины мужа, ожидавшего младшего брата в дверях – Лаи Цин после первой встречи больше ни разу не переступил порог их дома. Ее глаза расширились от удивления, когда она увидела, что рядом с Мандарином идет женщина с варварским обличьем, а старший брат пробурчал себе под нос: «Когда же, о боги, сын наложницы перестанет наносить ущерб славному имени Ки Чанг Фен? Он додумался до того, что притащил белую девку в дом своих родителей!» Впрочем, эта тирада, естественно, не предназначалась для ушей Лаи Цина – ведь лишь благодаря его деньгам они могли есть каждый день рис до отвала, да еще и наполнять флягу рисовой водкой, что старший брат делал, правда, несколько чаще, чем следовало.

Молодая жена старшего брата тем временем выбежала из-за мужниной спины и преклонила колени перед Мандарином и белой женщиной. Коснувшись земли лбом, она произнесла:

– Добро пожаловать, достопочтенный младший брат Ки Лаи Цин, добро пожаловать, достопочтенная гостья.

Мандарин по-доброму улыбнулся женщине и помог ей подняться с колен. Потом он вежливо поблагодарил жену старшего брата за теплые приветствия. Старший брат также низко кланялся Мандарину, стараясь при этом не смотреть на иностранку, но та странным образом притягивала его взор. Ему еще не приходилось видеть белой женщины, и он решил, что она – уродливейшее существо в мире, а ее голубые глаза, излучавшие непривычный свет летнего неба, могли принадлежать только дьяволу в человеческом облике. Судя же по светлым, почти белым волосам, ей можно было, на его взгляд, дать, по меньшей мере, сто лет.

– Добро пожаловать, младший брат, – проговорил хозяин дома, обращаясь исключительно к Лаи Цину и как бы не замечая Фрэнси. – Ты увидишь, что храм предков Лилин тщательно подметен и содержится в чистоте. К сожалению, позолоту местами сорвало из-за сильных зимних ветров, и мне пришлось потратить определенные средства, чтобы ее заменить. Каждую неделю моя жена ходит в храм твоих предков и в молитве отдает им дань уважения. Сходи, и ты увидишь все собственными глазами.

– Спасибо за сообщение, старший брат, – ответил Лаи Цин. Затем он повернулся к Фрэнси и сказал по-английски: – Это второй сын Ки Чанг Фена от первой жены. Другие уже давно разбрелись по городам в поисках работы, но этот – слишком ленив, да и пьет много. Его молодая жена – добрая женщина, и ей жилось бы гораздо лучше без него, но она – китаянка и, согласно традициям, будет подчиняться своему мужу и никогда не осмелится его бросить, хотя он бьет ее и относится к ней хуже, чем к любой служанке. Такова судьба женщины в Китае.

Фрэнси дружелюбно улыбнулась женщине, и та стыдливо юркнула за спину мужа. Лаи Цин протянул старшему брату небольшой кожаный кошелек, и тот опять принялся низко кланяться и благодарить, а хищное, выжидающее выражение на его лице сменилось масленой льстивой улыбкой.

Жители деревни давно уже собрались и тихо стояли в почтительном отдалении, наблюдая за встречей братьев, но стоило Мандарину и Фрэнси направиться к ним, как они стали отворачиваться и прятать лица, опасаясь, что женщина, которую привел с собой Мандарин, является самым настоящим дьяволом.

По дороге к храму Лаи Цин и Фрэнси повстречали кучку веселых ребятишек, которые, в отличие от взрослых, не испугались «белой дьяволицы», поскольку с ней вместе был Лаи Цин, а он всегда раздавал им монетки и маленькие подарки, доставая их из необъятных карманов широкого синего халата.

Так они добрались до храма Лилин, расположенного, на холме. Увидев его вблизи, Фрэнси едва не вскрикнула от восторга. Алые стены храма блестели, словно обитые атласом, – такой эффект достигался тем, что каждый слой краски после просушки полировали мелкой наждачной бумагой, затем наносили новый слой краски, на него – слой лака, и операция повторялась вновь. Декоративная сквозная резьба по дереву отличалась особенной изысканностью, а загнутые к небу острые законцовки крыши были окрашены в зеленый цвет. Изнутри стены храма украшали мраморные плиты с вырезанными на них иероглифами, обозначавшими имена Лилин и ее двух погибших детей. Иероглифы были покрыты толстым слоем позолоты, которую время от времени подновляли.

Лаи Цин зажег ароматические палочки и, вложив их в небольшие бронзовые держатели, многократно простерся ниц, а затем сказал, обращаясь к Фрэнси:

– Я привел тебя сюда, потому что не могу более жить, отягощая свое сознание грехами. Прошу тебя с терпением и вниманием выслушать мой рассказ. Я поведаю тебе о двух истинах, а после – предоставлю тебе право судить меня по своему усмотрению. – Он глубоко вздохнул и добавил: – Давай присядем в доме моей матери, и я поведаю тебе секреты своей души.

Фрэнси взглянула на мраморную плиту с отливающими золотом иероглифами – все, что осталось от Лилин и ее детей, – потом перевела взгляд на доброе лицо Мандарина и проговорила:

– Мой добрый друг, чтобы ни хранилось в твоей душе, знай, что ты можешь поделиться этим со мной. Не опасайся моего суда, поскольку кто я такая, чтобы судить других? И помни – нет ничего под небом, что могло бы разрушить нашу дружбу и ту любовь, которую я питаю к тебе.

– Посмотрим, – тихо сказал Мандарин.

Рассказ Лаи Цина оказался длинным, и, когда он закончил, в глазах Фрэнси стояли слезы. Ее сердце было переполнено сочувствием к другу. Она раскинула руки и приняла Лаи Цина в свои любящие объятия.

– Спасибо тебе, – прошептала она. – Все, что ты когда-либо совершил, имело своей целью одно только добро. Для меня большая честь иметь такого друга, как ты.

Они покинули храм и начали медленно спускаться вниз по крутой извилистой тропке. Так они и шли вместе – гордый темноволосый китаец в торжественных развевающихся одеждах и светловолосая женщина в простой широкой голубой юбке. Они вернулись к ожидавшему их белоснежному пароходу, который был готов в любой момент отправиться в плавание по маршруту, по которому много лет назад двинулись Лаи Цин и его сестра Мей-Линг, и который Мандарину, после его паломничества в храм предков Лилин с Фрэнси, уже не суждено было никогда повторить.

 

Глава 36

 

Фрэнси отплыла из Гонконга в Европу через неделю после путешествия на родину Лаи Цина: Она должна была встретиться в Париже с Энни, а затем они собирались вместе отправиться на поиски стоящей виноградной лозы для прививки своему калифорнийскому винограду. Британский корабль, на котором плыла Фрэнси, был переполнен семьями колониальных чиновников, возвращавшимися в Англию на время отпуска, суровыми пьющими мужчинами, работавшими на каучуковых плантациях в джунглях Малайи, и загорелыми плантаторами с Цейлона, которые занимались выращиванием чайного куста на этой благословенной земле. Кроме того, как обычно, на борту корабля находилась кучка иностранных дипломатов и бизнесменов.

Как тайпан одного из богатейших хонгов, Фрэнси восседала за одним столом с капитаном в окружении наиболее значительных по своему социальному положению пассажиров и вполне справлялась с ролью очень богатой и деловой женщины. Каждый вечер она появлялась в кают-компании одетая скромно, но очень дорого в один из своих парижских туалетов. Волосы она собирала в высокую прическу, куда вкалывала драгоценные булавки из жада, а на шею надевала нитку превосходного жемчуга. И как всегда, ей сопутствовал запах жасминовых духов. Она улыбалась людям, сидевшим с ней за одним столом, и охотно поддерживала беседу, если с ней заговаривали, но никогда не поощряла тех восхищенных взглядов, которыми ее одаривали мужчины, и не задерживалась после обеда ни на минуту. Стоило ей выйти из-за стола и направиться в свою каюту, как оставшиеся тут же начинали судачить о ней и ее богатстве. Впрочем, никто из джентльменов не позволял себе открыто выказывать Фрэнси знаки своего внимания – все знали, что Франческа Хэррисон является наложницей великого тайпана Мандарина Лаи Цина. Фрэнси догадывалась о содержании застольных бесед, но это ее совершенно не волновало – главное, чтобы попутчики не пытались нарушить ее покой.

Корабль тем временем пересек Индийский океан и ненадолго останавливался в Бомбее и Порт-Саиде по пути в Средиземное море. Настроение Фрэнси стало поправляться, как только она увидела заросшие соснами берега Южной Франция. Она пожалела, что у нее не хватит времени, чтобы провести недельку на чудесном курорте в Ницце, где ей предстояло сойти на берег. Но у нее был уже заказан номер в отеле «Риц» в Париже, а Париж во все времена являлся для Фрэнси землей обетованной, куда она стремилась с того самого момента, как начала изучать французский язык с гувернанткой.

Менеджер отеля лично проводил Фрэнси в ее номер, выходивший окнами на рю Карбон, – он был великолепно осведомлен о богатстве и высоком положении в обществе своей новой гостьи. В номере стояли вазы с алыми розами на высоких стеблях, хрустальные блюда со свежими фруктами и бутылка с охлажденным шампанским – дар отеля высокопоставленной посетительнице. Фрэнси тщательно обследовала комнаты, памятуя о наставлениях Энни, и лично убедилась, что пружинная кровать и белье великолепны, а ванная – безупречно чиста. Потом она наконец осознала, что не только номер в гостинице, но и весь Париж в ее полном распоряжении. Поэтому, не желая терять ни секунды, Фрэнси прихватила с собой путеводитель и отправилась исследовать чудеса, которые открывает перед благодарным путешественником столица Франции.

Бак ехал в американское посольство, направляясь прямо из Елисейского дворца, где он, как глава американской торговой миссии, только что имел важную беседу с президентом Французской республики. Бак находился уже три дня в любимом им городе, но ему так и не удалось выкроить ни одной свободной минуты, чтобы насладиться общением с Парижем. Багаж уже был упакован, и через час ему следовало быть на вокзале и отправиться в Шербур, а там пересесть на трансконтинентальный лайнер «Нормандия», который отплывал в Нью-Йорк вечером того же дня.

Бак с волнением смотрел на парижские улицы, буквально припав к оконному стеклу роскошного лимузина. В последний раз он был в Париже вместе с Марианной, но ее интересовали только светские рауты и встречи с крупными политическими деятелями. Баку же хотелось просто побродить по городу, постоять на каждом из великолепных мостов, переброшенных через Сену, медленно вбирая в себя прелесть Парижа. Он мечтал посидеть на лавочке в парке среди каштанов, прогуляться по знаменитым бульварам и насладиться сокровищами Лувра. Он хотел не спеша попивать красное вино в одном из многочисленных ресторанчиков, наблюдая за праздно гуляющими нарядными французами и в особенности, конечно, француженками. И, черт возьми, почему бы и в самом деле все это не осуществить!

В посольстве Бак, неожиданно для себя самого, быстро отменил намеченный рейс в Нью-Йорк, попрощался с послом, вернул багаж в отель «Крильон», из которого уже выписался, и, выйдя за чугунную ограду, окружавшую посольство, неторопливо направился через пляс Де-Ля-Конкорд. Присев за столик в уличном кафе и заказав рюмку «перно», он решил наслаждаться свободой. Он был один и впервые за долгое время мог распоряжаться временем по своему усмотрению. Бак скользнул взглядом по даме, сидевшей за столиком справа от него, и вдруг его сердце екнуло. Она сидела спиной к нему и с глубоким вниманием изучала путеводитель, чуть ли не зарывшись в него лицом, но он узнал бы ее где и когда угодно. Прошел почти год с тех пор, как они с Фрэнси пили вместе чай в Нью-Йорке, а он все еще носил в бумажнике письмецо, которое она прислала ему с благодарностью за подаренную картину. За этот год он побывал в Сан-Франциско несколько раз – чаще, чем это было нужно для дела, – в надежде повстречать Франческу, но Энни Эйсгарт хранила молчание, подобно сфинксу, когда Бак расспрашивал ее о Фрэнси, или отвечала, что та уехала к себе на ранчо. И вот теперь, за шесть тысяч миль от Америки, в Париже, судьба вновь посылает ему встречу с этой женщиной.

Фрэнси, как всегда, выглядела великолепно, и ей очень шел Сиреневый шерстяной жакет, обшитый черным кантом. Короткая юбка открывала стройные ноги, затянутые в черный капрон, а светлые волосы были завязаны на затылке черным шелковым бантом.

Почувствовав, что на нее смотрят, Фрэнси обернулась и увидела Бака.

– Господи, – только и могла сказать она и в смущении уронила путеводитель на землю. – Бак Вингейт. Вот это сюрприз.

Она прикусила губу и раскраснелась, как маленькая. Чтобы скрыть свое замешательство, она наклонилась за книгой, но Бак опередил ее и, передавая путеводитель, задержал ее руку в своей и поднес к губам, чтобы поцеловать, как это принято у французов.

– Тоже не могу себе представить большего сюрприза, – произнес Бак, улыбаясь и глядя ей прямо в глаза. – Вам сейчас не дашь и двадцати, и вы выглядите здесь даже лучше, чем в Нью-Йорке.

Фрэнси от души рассмеялась:

– Тут носится в воздухе нечто особенное, что позволяет женщине вновь почувствовать себя девятнадцатилетней. Это или Париж, или, в крайнем случае, «перно». Но что, собственно, здесь делаете вы?

– Да так, приехал по делам. – Он усмехнулся. – В сущности, я ведь сжульничал. Но идее сейчас я должен был находиться на борту «Нормандии», плывущей в Нью-Йорк, но внезапно мне пришло в голову все изменить, словно по мановению волшебной палочки. Я пробыл в Париже три дня и не успел даже забежать ни в одно из своих любимых бистро. Поэтому я решил отложить отплытие, вновь вселился в «Крильон» и, наконец, встретил вас. Вот и скажите мне теперь, Франческа Хэррисон, что это, если не судьба?

Пока Бак говорил, Фрэнси заметила, глядя на него, что, когда он улыбается, в уголках его глаз собираются крохотные морщинки. Еще она заметила, что седины у него на висках прибавилось, но он по-прежнему энергичен, строен и удивительно привлекателен. Она улыбнулась и сказала:


Поделиться с друзьями:

mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2024 год. (0.013 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал