Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Фрэнси и Энни 3 страница






Гормен предложил отцу Долорес встретиться и побеседовать. Договоренность довольно быстро была достигнута, и высокие стороны подписали брачный контракт. По договору, де Сото оставляли ранчо в приданое за Долорес, а сами переселялись в Мексику, откуда были родом, получив за это от Гормена весьма крупную компенсацию. Долорес же через несколько недель уже направлялась к собору Святой девы Марии в качестве невесты Гормена Хэррисона в окружении трехсот тщательно подобранных гостей, которые потом приняли участие в свадебных торжествах. Таким образом, Долорес превращалась в нераздельную собственность своего мужа, который мог распоряжаться ею по собственному усмотрению, а также становилась своего рода сосудом для вынашивания наследника славного семейства Хэррисонов. Кроме того, ей следовало демонстрировать себя обществу и появляться вместе с мужем на людях в тех случаях, когда, согласно общественному мнению, присутствие жены считалось необходимым.

Долорес знала, зачем Гормен на ней женился, и поэтому вздохнула с облегчением, когда поняла, что забеременела. Гормен пригласил лучшего в Сан-Франциско врача, чтобы тот осмотрел ее, и трясся над ее здоровьем, как курица над яйцом. Но она день ото дня слабела и слабела, ее глаза стали похожи на два больших голубых бассейна и резко выделялись на бледном лице, волосы же потеряли свой первозданный блеск. Гормен решил, что климат Сан-Франциско и частые туманы вредны для здоровья беременной женщины, и отправил ее на север, на семейное ранчо, где и оставил на попечении сиделки. Он специально купил в Джерси особых породистых коров, чтобы у жены всегда были свежие сливки и молоко. Лучший мясник города ежедневно отсылал на ранчо, предварительно пересыпав битым льдом, отборные куски лучшей вырезки. Гормен также нанял искусного повара, чтобы тот следил за диетой Долорес и готовил ей пищу.

Долорес едва исполнилось девятнадцать лет, и она чувствовала себя чем-то вроде жирного тельца, предназначенного для заклания. Она получила хорошее воспитание, говорила тихим, нежным голосом, была застенчива и более всего боялась холодности мужа и его гнева. Она делала все, чтобы ублажить его. Ради него она стала носить шиньон, одеваться, как положено замужней даме из общества – неброско, но дорого, она улыбалась, как положено, находясь всегда слева от своего господина, когда они присутствовали на семейных обедах или посещали городские торжества. Ведь он хотел, чтобы она вела себя именно так. Тем не менее, она догадывалась, что судьба его любимых собак – Грейт Дейн, Конга и Принца – волнует его куда больше, чем ее собственная.

Когда она уже была на седьмом месяце, Гормен вернул ее назад в Сан-Франциско, обеспокоенный тем, что ребенок может появиться на свет раньше, чем положено, и Долорес, поправившаяся и поздоровевшая, поселилась во вновь обставленных комнатах на первом этаже: Гормен не хотел, чтобы жена напрягалась, поднимаясь по лестнице. Ей не разрешалось также вставать с постели раньше полудня, затем она совершала неспешную прогулку на экипаже. Долорес умирала от скуки и от ужаса, что вдруг столь ожидаемый мужем сын не родится.

На свете не существовало ни одного человека, кому бы она могла раскрыть душу, – ее мать умерла, а сестер у нее не было. Отец и братья, благодаря брачному договору, подписанному с Горменом, прикупили себе большое поместье на озере Чапала в Мексике, и теперь, можно сказать, их она тоже лишилась, а друзья как-то сами собой растаяли после брака. Тоска давила на нее, словно тяжелое пыльное одеяло, временами Долорес даже желала, чтобы ее ребенок никогда не родился. По отношению к этому будущему существу она не испытывала никаких эмоций, хотя и носила его под сердцем. Если на свет появится мальчик, она сразу потеряет его – он будет сыном одного только Гормена, если девочка – муж навсегда возненавидит ее за это. В обоих случаях она проигрывала.

Когда у Долорес наконец начались схватки в дождливый сентябрьский вечер, Гормена вызвали из клуба «Пасифик», где он обедал с друзьями значительно чаще, чем дома с женой. Его голос дрожал от возбуждения, он успокаивал Долорес, говорил, что все пройдет удачно, что рядом, на расстоянии вытянутой руки, лучшие доктора, целых три, а когда все закончится, он купит ей яхту, еще больше, чем «Северная звезда» Вандербильта. Весной же, когда она окрепнет, а ребенок подрастет настолько, что его можно будет оставить на нянек, они отправятся в Европу. Он обещал, что завалит ее платьями и мехами из Парижа, закажет алмазную диадему у королевских ювелиров в Лондоне, подарит дворец в Венеции, – короче говоря, все, что она захочет. Но глаза Гормена смотрели жестко, словно говоря: «Все это произойдет, разумеется, когда я получу от тебя сына».

Роды продолжались тридцать шесть долгих часов, а когда ребенок родился, врачи посмотрели друг на друга и мрачно покачали головами. Было решено, что самый пожилой и уважаемый из них пойдет и расскажет о родах мужу.

– Боюсь, что на свет появилась девочка, сэр, – едва слышно прошептал седой доктор, избегая смотреть Гормену в глаза. Пожалуй, впервые за свою практику ему пришлось извиняться перед отцом за рождение ребенка.

Гормен промолчал. Он подошел к окну и, не говоря ни слова, уставился на дом Марка Хопкинса, расположившийся напротив.

Через некоторое время он произнес:

– Сколько времени нужно ждать?..

Помня о разговоре между Горменом и его женой о поездке в Европу, доктор Венсон переспросил:

– Вы хотите сказать, сколько времени необходимо подождать, прежде чем ваша супруга будет в состоянии отправиться в путешествие?

– Нет, идиот, – взревел Гормен, отходя от окна и всей своей массой нависая над врачом. – Я спрашиваю, сколько надо ждать до того, пока она будет в состоянии забеременеть снова?

Старый врач пристально взглянул на миллионера.

– Мистер Хэррисон, – проговорил он ледяным тоном, – ваша супруга только что дала жизнь ребенку. И хотя вы не справились о ее самочувствии, хочу сообщить вам, что она истощена и страдает от болей. Смею вас уверить, что ваша супруга еще очень молода, поэтому не сомневаюсь, что весьма скоро она сможет подарить вам столь ожидаемого вами сына. Пока же советую вам слегка успокоить нервы и вести себя с женой помягче. Гормен пожал плечами:

– Извините, доктор, я погорячился. Вы не представляете, как важно для меня иметь сына.

– А также, – поклонился врач, – надеюсь, и дочь.

Гормен так и не пришел навестить жену, и Долорес хотелось одного – умереть. Молоко у нее пропало, и пришлось срочно искать кормилицу. Когда ребенка принесли показать матери, она отвернулась лицом к стене – девочка олицетворяла для нее крах всей ее жизни.

Спустя три дня Гормен наконец постучал в дверь ее спальни. Он не принес с собой ни подарка, ни цветов – просто подошел к кровати, где лежала Долорес, и холодно посмотрел на нее сверху вниз.

– Ты довольно бледна, – подытожил он свои наблюдения, – но думаю, что уже достаточно оправилась и через некоторое время тебе следует вернуться на ранчо. Там ты сможешь восстановить силы.

Она нервно перебирала пальцами край тонкой батистовой простыни. Что ей оставалось делать? Долорес молча кивнула в ответ, выражая согласие.

Гормен продолжал:

– Наши семьи всегда славились прекрасными сыновьями. То, что случилось с тобой сейчас, на столько важно. Следующий ребенок обязательно будет мальчиком.

Долорес тихо спросила:

– Хочешь взглянуть на нее?

Гормен едва удостоил взглядом нежно-розовый сверток, который ему с готовностью протянула одна из сиделок.

– Я хотела бы назвать ее Франческой, – сказала Долорес, – в честь моей матери. В том случае, разумеется, если у тебя нет желания назвать девочку именем своей мамы, – торопливо закончила она.

– Франческа – хорошее имя, – бросил ее муж, направляясь к выходу, – но я настаиваю, чтобы обряд крещения проводился у нас дома.

Долорес опять с готовностью кивнула. Она слишком хорошо понимала, что повода устраивать большие празднества нет. Кроме того, она ясно сознавала, что ее положение в доме Гормена будет зависеть только от одного, способна или не способна она подарить ему сына. А Гормен слыл весьма нетерпеливым человеком.

Гормен отправил жену и дочь на ранчо и еще раз проконсультировался у врача – доктор Венсон был отлучен от дома, и Гормен беседовал с другим, – сколько времени должно пройти, прежде чем его жена будет в состоянии возобновить супружеские отношения. Он постарался учесть все обстоятельства, в том числе и хрупкое здоровье Долорес. Гормен ни разу не навестил жену и дочь на ранчо, где они пробыли шесть месяцев, – ровно столько, сколько потребовал врач. Но в тот самый день, когда истек указанный срок, Гормен велел Долорес срочно возвращаться в Сан-Франциско.

Долорес с сожалением оглянулась на исчезавшее вдалеке ранчо, когда их экипажи двинулись в обратный путь. Она снова покидала свое родовое гнездо, затерянное в зеленых горах, обнесенное простым деревянным забором и обсаженное пирамидальными тополями. Этот простой, грубо сработанный из дерева дом был ей куда более родным, чем роскошная усадьба Гормена на Ноб-Хилле. Кричащей роскоши жилища в Сан-Франциско она предпочитала близость природы и естественные условия жизни. Кроме того, здесь она не испытывала мучительного, изматывающего страху, который вселяло в нее ежедневное общение с мужем, на время в ее душе воцарился мир, и она смогла наконец поближе узнать свою дочурку.

На свежем воздухе Франческа ожила, поправилась и в шесть месяцев выглядела розовощеким, крепким ребенком со светлыми волосами, доставшимися ей от отца, и голубыми, цвета сапфира, глазами матери. Эти глазки на ранчо постоянно светились довольством и радостью. Долорес до смерти не хотелось возвращаться в огромный, душный дворец, построенный Ллойдом Хэррисоном. Она бы с удовольствием осталась на ранчо навсегда. Самое же главное – она ясно сознавала, зачем ее присутствие так срочно понадобилось хозяину дома на Ноб-Хилле.

По возвращении Фрэнси отвели детскую на третьем этаже – довольно далеко от апартаментов родителей. Долорес же заняла свое законное место жены – она находилась рядом с мужем, когда того требовали светские обязанности и приличия, а также в его постели – по ночам.

Когда Гормен проводил время в своем банке, или обедал с друзьями в клубе «Пасифик», или отсутствовал по какой-либо другой причине, Долорес занималась с дочерью. Та по-прежнему чувствовала себя отлично, и Долорес надеялась, что ее любовь и привязанность к малышке заменят девочке недостаток внимания со стороны отца.

Детскую, где обитала Фрэнси, Гормен первоначально предназначал для сына и наследника. Помещение было светлым и просторным, полы, покрытые веселыми голубыми коврами, и стены, отделанные белым, создавали хорошее настроение, из окон открывался прекрасный вид, а белые тюлевые шторы легко пропускали свет и воздух. Каждый день Фрэнси в сопровождении дородной сиделки в форме отправлялись на прогулку в колясочке, специально выписанной по такому случаю из Лондона.

Долорес знала, что Гормен не любит ее, хотя и вел он себя по отношению к ней уважительно, по крайней мере, на людях. Но теперь она не ощущала одиночества, ведь у нее подрастала Фрэнси. Однако прошло еще шесть месяцев, но, несмотря на еженощную близость с мужем, она так и не могла сообщить ему, что беременна. Долорес догадывалась, что тот начал терять терпение. Прошел год, и он повез жену к лучшему специалисту в Нью-Йорк, который, осмотрев ее, заявил, что она истощена.

– Вы слишком уж стараетесь, – сказал он Гормену, – забудьте на время о детопроизводстве и положитесь на природу. Развлекайте супругу, уделяйте ей побольше душевного тепла, пусть она наконец расслабится…

Гормен некоторое время раздумывал над словами медицинского светила, после чего дал телеграммы в свой банк и прочие учреждения Хэррисонов, сообщив, что будет отсутствовать в течение некоторого времени. Затем он забронировал каюты для новобрачных на корабле «Америка» и дал знать Долорес, что они отправляются в Европу.

Он был уверен, что романтическое путешествие настроит Долорес на нужный лад и та, в конце концов, выполнит возложенную на нее миссию. Они пересекли Атлантику, побывали в Париже, Лондоне, Риме и Венеции, но через восемь месяцев странствий Гормен понял, что его надежды не оправдались. Дела настоятельно требовали его присутствия в Сан-Франциско, а Долорес так и не забеременела. Но вот на обратном пути чудо свершилось. Долорес сразу поняла, что с ней произошло, – сыграла роль интуиция, столь развитая у всякой женщины, – но она ничего не сказала мужу, пока окончательно не уверилась. Торжественная новость грянула на Гормена, подобно грому, несколько недель спустя после возвращения в Сан-Франциско, когда Долорес завтракала вместе с мужем.

Выслушав жену, Гормен уставился на нее, едва не открыв рот, а его заросшее бородой лицо даже порозовело от удивления и удовольствия.

– Ты уверена? – с нетерпением переспросил он. Она стыдливо кивнула:

– Абсолютно. Я даже успела побывать у доктора Венсона, и он подтвердил.

– Ты себя нормально чувствуешь? У тебя все в порядке? Она вздохнула, встретившись взглядом с его требовательными светло-голубыми глазами:

– Все в полном порядке, Гормен. Я лишь молю Бога, чтобы на этот раз родился мальчик, которого ты так ждешь.

– Уверен, что так и будет, – сказал Гормен, который ни секунды не сомневался, что судьба не посмеет сдать ему дурные карты во второй раз.

Фрэнси и Долорес снова отправились на ранчо еще на шесть месяцев благословенного одиночества и тишины, но время пролетело слишком быстро, и располневшая, словно холеная кошка, Долорес снова была водворена в свои апартаменты на первом этаже, а Фрэнси отправилась в ссылку в детскую на третий этаж.

За кукольной красивостью трехлетней Фрэнси скрывался весьма острый ум. Когда они укрывались от всего мира на ранчо, Долорес заставила ее выучить алфавит, и теперь, сидя в детской и скучая, девочка самостоятельно научилась складывать буквы и даже читать отдельные слова в детских книжках. Она могла считать до десяти и умела завязывать собственные ботинки, хотя не всегда надевала их как следует, и путала, где левый, а где правый. Ее глаза приобрели глубокий голубой цвет, лицо вытянулось в очаровательный мягкий овал, а светлые волосы няньки заплетали в толстые косички и укладывали вокруг головы. Впрочем, ее отец виделся с девочкой всего раз в день – в шесть часов вечера, когда горничная Клара отводила Фрэнси к нему, чтобы та пожелала папочке спокойной ночи.

К этому торжественному моменту ребенка мыли, тщательно причесывали и одевали в платьице, покрытое от воротничка до подола кружевными воланами. Если Долорес находилась рядом с мужем, она первая принимала Фрэнси в свои объятия, ласкала и целовала девочку, и лишь потом та приближалась к креслу, на котором восседал отец.

– Доброй ночи, папочка, – произносила Фрэнси нежным голоском, делая несколько неуклюжий реверанс.

– Доброй ночи, Франческа, – ответствовал Гормен, на секунду отрываясь от вечернего издания «Сан-Франциско кроникл». А затем горничная брала ее за руку и вела из большой и пышной комнаты назад в привычную и уютную детскую.

 

Глава 4

 

Со дня рождения младшего брата жизнь Фрэнси резко переменилась. По решению отца ее перевели из просторной детской в небольшую комнатушку на четвертом этаже, рядом с лестницей для прислуги. Детскую же заново покрасили, сменили ковры и шторы и торжественно установили новую колыбель, целиком сделанную из серебра.

Фрэнси впервые увидела младенца в праздник крещения, когда все домочадцы собрались в огромном зале на первом этаже, демонстрируя свою лояльность свежеиспеченному инфанту. Виновник торжества, окутанный десятками ярдов кремовых кружев, едва был виден из своего кружевного узла, гордо декорированного голубой шелковой ленточкой. Однако всю церемонию он не прекращал кричать, и его сморщенное личико приобрело темно-красный цвет.

Так уж вышло, что мальчик, даже выйдя из младенческого возраста, сохранил за собой незаконно захваченную при рождении территорию и самодержавно продолжал царить в детской, окруженный раболепными сиделками, няньками и медицинскими сестрами, нанятыми Горменом с единственной целью – выполнять малейшие прихоти и следить за здоровьем Гормена Хэррисона-младшего, как стал именовать отец маленького Гарри. Фрэнси же так и осталась в маленькой комнатке у черного хода.

Комнатка выходила окнами на север, и в ней было темновато, но девочка не возражала, поскольку из своего жилища она могла через окно наблюдать за конюшней и за лошадьми, которых очень любила. Фрэнси часами следила, как лошадей чистят, запрягают в экипажи, а заодно слушала разговоры конюхов и домашних слуг, когда они выходили покурить сигару на свежем воздухе или развесить выстиранное белье.

Однажды, когда Клара, приставленная к Фрэнси горничная, застала ее наполовину свесившейся из окна и с любопытством внимающей праздной болтовне прислуги, она забила тревогу.

– Хозяин, не в укор вам будет сказано, но не дело, чтобы малышку держали в комнатушке с окнами во двор, – выпалила Клара, набравшись смелости и заглянув в кабинет Гормена, когда он работал там вечером.

– Это почему же? – спросил тот рассеянно, не отрывая глаз от разложенных перед ним бумаг.

– Ну как же, комната слишком мала, сэр. К тому же там темно и душно, а вот сегодня ребенок едва не выпал из окна. Эта комната предназначена для слуг, а не для хозяйской дочери, сэр, – завершила она свою речь, исполненная гордости за свое положение горничной, приближенной к господским детям.

– Предоставьте мне судить о том, что подобает, а что не подобает в моем доме, – холодно бросил Гормен. – Я дам соответствующие инструкции Мейтланду и прикажу ему рассчитать вас до конца текущего месяца с тем, чтобы вы могли подыскивать себе новое место.

– Рассчитать меня, сэр? – Клара была совершенно ошеломлена. – Но я… я не могу уйти отсюда… Кто же тогда будет заботиться о Мисс Фрэнси?

– Полагаю, любой мало-мальски обученный слуга в состоянии проследить за трехлетним ребенком. К тому же под вашим руководством она стала, на мой взгляд, слишком дерзкой. Будьте добры, когда будете выходить, не хлопайте слишком сильно дверьми.

Фрэнси долго и с чувством махала вслед Кларе из окна библиотеки, когда ее любимая горничная, прижимая к груди свой нехитрый скарб, упакованный в соломенную корзину, и, глотая слезы, покидала Ноб-Хилл. На следующий день в комнату Фрэнси пришел рабочий и установил на окне железные решетки. «Для ее же собственной безопасности», – как выразился отец.

Долорес в течение целого года после родов не покидала своих комнат и не совсем ясно себе представляла, что в действительности происходит в доме. Когда отца не оказывалось в доме, Фрэнси старалась находиться поблизости от спальни матери, наблюдая за вереницей докторов и медицинских сестер. Но стоило ей увидеть, что мать осталась в одиночестве, как Фрэнси тихо проскальзывала в комнату и бежала к изголовью Долорес. Большей частью глаза матери оставались закрытыми, и она лежала тихо, подобно тряпичной кукле Фрэнси. Но иногда она поднимала голову от подушек и улыбалась дочери.

– Подойти ко мне, деточка, – говорила она, когда ей становилось получше, и слабой рукой утрамбовывала место на постели, чтобы девочка могла присесть. Раньше рядом с ней на этом месте спал Гормен, но с тех пор как Долорес заболела, он перебрался в собственную комнату, находившуюся в другом конце холла.

– Как поживаешь, крошка? – обыкновенно спрашивала Долорес, поглаживая дочь по светлым кудряшкам, которые потеряли свой праздничный вид, потому что, кроме Клары, никто не умел так тщательно заплетать косички и правильно их укладывать. Да и мыли ей головку тоже теперь не слишком часто, поскольку у слуг хватало своих дел, а собственной горничной после Клары у Фрэнси так и не появилось.

Фрэнси казалось, что в комнате матери по-прежнему пахнет цветами, особенно любимыми Долорес лилиями из долины, где находилось ранчо, поэтому рядом с матерью она чувствовала себя беззаботно и уютно, укрытая кремовым шелковым одеялом.

– Тебе лучше, мамочка? – спрашивала Фрэнси, всем своим видом демонстрируя, насколько она жаждет выздоровления Долорес.

– Ну, конечно, дорогая. Скоро я совсем поправлюсь и стану о тебе заботиться, – отвечала Долорес с улыбкой, хотя ее глаза оставались печальными.

– Мама, а что такое чахотка? – как-то раз серьёзным голосом осведомилась Фрэнси.

– Где ты услышала это слово? – в голосе матери внезапно зазвенел металл, и девочка с испугом отодвинулась от нее.

– Так говорят дяди доктора. А разве это плохое слово? Долорес грустно улыбнулась:

– Нет, я бы не сказала. Просто так называется болезнь.

– Это та самая болезнь, которая живет у тебя внутри, мамочка? – обеспокоенно спросила Фрэнси, снова придвигаясь к матери.

– Пожалуй, так… Да, думаю, что у меня внутри живет чахотка. Но только совсем маленький кусочек, – и Долорес снова улыбнулась, стараясь показать дочери, что дела обстоят не слишком плохо. – Чахотка – не очень опасная болезнь. Что-то вроде длинного-предлинного гриппа. А ты ведь знаешь, насколько слабеет человек, когда болеет гриппом. И не только слабеет, а даже капельку глупеет.

– Ну и хорошо, – вздохнула Фрэнси с облегчением. – Значит, ты скоро поправишься и мы опять поедем на наше ранчо.

– Обязательно поедем, дорогая!

– Когда, мамочка, когда? – воскликнула Фрэнси и от радости запрыгала на кровати.

– Ну, когда-нибудь… скоро… – ответила Долорес с тем знакомым каждому ребенку сомнением в голосе, которое чаще всего означает, «вероятно, никогда».

Прошло еще два года, прежде чем Фрэнси поехала на ранчо, да и то только потому, что ее мать умирала.

Хотя врачи никогда не говорили Долорес правду о ее состоянии, она сама стала догадываться, поскольку слабела с каждым днем. Лежа ночью без сна в кровати, с трудом дыша и покрываясь обильным потом, Долорес часто возвращалась мыслями к дивным месяцам, проведенным ею на благословенном ранчо вместе с дочерью, и понимала, что это были лучшие месяцы ее замужней жизни.

Однажды днем ее пришел навестить Гормен. За последние два года он заметно набрал вес, у него наметилось брюшко, волосы на висках слегка засеребрились, однако борода по-прежнему была темно-русого цвета и важно лежала на полосатом жилете. Он вошел в спальню жены вместе со своими любимыми породистыми собаками, с которыми никогда не расставался, и выглядел весьма импозантно. Долорес с волнением посмотрела на монументальную фигуру мужа. Она все еще опасалась его гнева, и ей пришлось собрать в кулак все свое мужество, чтобы попросить его разрешения отправиться с Фрэнси на ранчо.

На удивление, Гормен с легкостью согласился.

– Так будет лучше для мальчика, – сказал он. – Когда больная женщина постоянно живет с ребенком бок о бок, его тонкая психика постепенно травмируется, а это может отразиться на его будущности.

– Но Гарри только три года, – слабо запротестовала Долорес, а на ее глазах выступили слезы. Впрочем, Гормен был не в состоянии осознать их жестокость. Он не в состоянии понимать такие вещи. Как может мать причинить ему зло?

– Бьюсь об заклад, что он понимает. Ни один нормальный парень не захочет подолгу оставаться в комнате с больным. И зачем сгущать краски? Ты же не умираешь, Долорес. Врачи считают, что у тебя все обстоит более или менее нормально. Просто тебе необходимо продолжить курс лечения новым препаратом. Поезжай на ранчо, свежий воздух будет полезен для тебя. Твоя сиделка поедет вместе с тобой, а я договорюсь с доктором Венсоном, и он будет навещать тебя раз в неделю. Я прикажу Мейтланду все устроить как следует.

– Я бы хотела, чтобы и Гарри был там со мной, – проговорила Долорес, храбро встретив холодный вопрошающий взгляд мужа. – Свежий воздух полезен и для него тоже…

– Как, ты хочешь забрать с собой моего сына? – Гормен, казалось, был удивлен, что подобная мысль вообще могла прийти ей в голову. – У тебя ничего не выйдет. Девочка пусть отправляется с тобой, но Гарри останется здесь.

– Гормен, ну, пожалуйста, я умоляю тебя, – и Долорес сжала его сильные пальцы своими холодными руками. – Дай мне побыть с сыном, хотя бы недолго.

– Я привезу его с собой, когда мы решим тебя навестить, – торопливо пообещал тот. – Он приедет попозже, когда вы окончательно устроитесь на месте. Договорились?

Затем он извлек из жилетного кармана тяжелый золотой полухронометр, быстро взглянул на циферблат и объявил:

– У меня назначена встреча, дорогая. Вернусь поздно, поэтому не жди меня. Мейтланд проследит, чтобы горничные упаковали твои вещи.

Фрэнси была счастлива. Да и ее мать, как всегда на ранчо, посвежела, щеки ее покрылись ярким румянцем, глаза засияли, а к волосам вернулся здоровый блеск.

Фрэнси дала себе слово, что будет заботиться о маме и ухаживать за ней. Ей уже исполнилось шесть лет, но она казалась старше, поскольку была высокого роста, хотя и чрезмерно худа. Худоба Фрэнси являлась расплатой за постоянное недоедание дома. Дело в том, что шеф-повар Хэррисонов готовил великолепные блюда для Гормена и его многочисленных гостей, а также изысканные деликатесы для Долорес, дабы поддержать ее угасающий аппетит. Медсестры и няньки, обслуживавшие Гормена Хэррисона-младшего, готовили специальные витаминизированные блюда для него. У прислуги имелся свой собственный повар, который обслуживал слуг, конюхов и горничных, обедавших обыкновенно в особом помещении. Но вот Фрэнси, странным образом, не подпадала ни под одну из всех этих категорий. Она вечно оказывалась в неком пустом пространстве между колес хорошо смазанной и отлаженной машины, именуемой хозяйством большого дома. Шеф-повар постоянно вежливо, но настойчиво выпроваживал девочку с кухни, полагая, что ее уже накормили в детской, а сиделки и сестры не пускали в детскую, поскольку Гормен как-то заметил, что Фрэнси больше пристало есть со взрослыми в столовой внизу. Таким образом, часто бывало так, что, съев скромный завтрак, состоящий из молока и булочки, девочка оставалась голодной в течение целого дня, и дело дошло до того, что ей приходилось совершать набеги на кухню и воровать, что плохо лежит.

На ранчо все было совсем по-другому. Повар не мог надышаться на нее и готовил ее любимые яства – жареного цыпленка и мороженое, горничная часто купала ее и мыла голову, а волосы можно было потом сушить на улице, и от хорошего ухода они снова заискрились, словно дорогой атлас. Самое же главное – ей была предоставлена полная свобода, и она, скинув высокие башмаки на шнурках, бегала босиком по траве, играла, как ей заблагорассудится, шумела и вообще делала, что хотела, вместо того, чтобы вести себя подобно тихой пугливой мыши, к чему ее постоянно призывал отец. Дело в том, что Фрэнси совсем не походила на мышь, она была вылеплена из другого теста, поэтому на ранчо девочка бесилась от души и затихала только, когда очень уставала.

Она катала мать по зеленой траве в неуклюжем кресле на колесиках и болтала, не переставая, обо всем, что видела вокруг: о кроликах, без всякой опаски шнырявших под ногами, или стаде овечек, мирно двигавшемся на водопой без всякого пастуха, или старых платанах, так странно шумевших листвой, что казалось, будто это шумит падающий с высоты горный ручей. А когда наступал вечер, Фрэнси доставала из шкафчика тяжелый серебряный гребень и становилась за спинкой материнской каталки. Она неторопливо вынимала из темных волос Долорес булавки и долго, медленно расчесывала ее волосы, добиваясь привычного, знакомого с детства, тусклого блеска вороненой стали. Такой массаж могла бы сделать и горничная, но только одной Фрэнси удавалось избавить Долорес от физической боли и успокоить душу.

Летние дни тянулись долго, солнце светило жарко, и жизнь казалась беззаботной и легкой, но самое приятное развлечение было еще впереди – однажды приехал доктор Венсон, но не один. Он привез с собой щенка – маленькую сучку из последнего помета великой Грейт Дейн.

– Это один из щенков Дейн и Принца, – объяснил доктор Венсон, – а всего щенков в помете оказалось шесть. Это – единственная сучка, но мистер Хэррисон решил, что она с брачком. Кажется, у нее повреждено ухо. Вот он и рассудил так, что пусть щенок живет с вами на ранчо и поддерживает вашу компанию.

Доктор поставил щенка на деревянный пол у порога, и Фрэнси воскликнула:

– Посмотрите, и вовсе у нее не порванное ушко. И вообще она очень красивая.

Сказав так, Фрэнси застеснялась и отступила назад, скрестив руки за спиной.

– А не хотелось бы тебе, Фрэнси, самой воспитать собачку? – спросил доктор Венсон, лукаво глядя на нее.

Фрэнси смотрела в пол, старательно пытаясь большим пальцем босой ноги провести прямую линию между двумя планками паркета.

– Это мамина собачка, – наконец тихонько проговорила она. – Папа сказал, что собачка – для нее.

– В таком случае я дарю ее тебе, Фрэнси, – быстро сказала Долорес, переглянувшись с доктором. – Бери, теперь она твоя.

– Это правда; мамочка? Я в самом деле могу оставить ее себе?

От счастья лицо девочки засветилось, и Долорес внезапно ощутила, как ее сердце царапнула печаль. Она подумала, что бедная малютка Фрэнси за свою жизнь получила от родителей слишком мало душевного тепла, и в который раз спросила себя, что станет с девочкой, когда ее мать уснет вечным сном. Тем не менее, Долорес обратилась к дочери бодрым голосом:

– У каждой собаки, как и у человека, должно быть имя. Какое же имя ты выберешь для своей собачки?

– Ну, конечно же, Принцесса, – не задумываясь, ответила Фрэнси. – В конце концов, она ведь дочь Принца.

В ответ на ее слова все весело рассмеялись.


Поделиться с друзьями:

mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2024 год. (0.018 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал