Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Пятница. 13 апреля 1962






Мы двинулись к горам, едва начало светлеть небо на востоке. Оказалось, до них на удивление далеко. Около полудня мы вошли в один из каньонов. В неглубоких озерцах там была вода. Мы присели отдохнуть в тени нависающего выступа.

Горы оказались сложенными гигантскими глыбами застывшего потока вулканической лавы. За тысячелетия отвердевшая лава выветрилась, превратившись в пористый коричневый камень. Растительности на скалах не было, если не считать отдельных чахлых кустиков, торчавших из трещин.

Я взглянул вверх на почти вертикальные стены каньона, высота которых достигала многих десятков метров, и под ложечкой у меня возникло странное ощущение. У меня возникло чувство, что стены каньона наползают на меня и вот-вот сомкнутся. Солнце стояло практически в зените, чуть отклонившись к юго-западу.

– Стой вот здесь, – велел дон Хуан и развернул меня лицом в сторону солнца.

Потом он сказал, чтобы я неподвижно смотрел на стены каньона над собой.

Зрелище меня потрясло. Огромная высота потока лавы поражала воображение. Какими же должны были быть масштабы извержения, чтобы образовалось такое? Я несколько раз прошелся взглядом вверх-вниз по стенам каньона и полностью погрузился в созерцание богатейшей цветовой гаммы камня. Там были вкрапления всех мыслимых оттенков. Все камни были покрыты пятнами светло-серого лишайника. Я взглянул прямо вверх и заметил, что, попадая на сверкающие вкрапления застывшей лавы, солнечный свет производит совершенно удивительные отражения. Я пристально смотрел на ту область, где отражался солнечный свет. По мере того, как солнце перемещалось, интенсивность отражений падала, пока они совсем не потускнели. Я посмотрел через каньон и увидел другую область таких же удивительных преломлений света.

Я сказал дон Хуану, что происходит.

Потом я заметил еще одно пятно света, за ним – еще… В конце концов весь каньон покрылся огромными пятнами света.

У меня закружилась голова. Даже если я закрыл глаза, я все равно видел сверкающие огни. Я схватился за голову и попытался заползти под нависающий выступ. Но дон Хуан крепко схватил меня за руку и приказал продолжать созерцание стен и попытаться увидеть темные зоны в середине пятен света.

Я не хотел смотреть, мерцание раздражало глаза. Я сказал, что это похоже на то, как темный силуэт окна стоит перед глазами после того, как посмотришь сквозь него на залитую полуденным солнцем улицу.

Дон Хуан покачал, головой из стороны в сторону и начал посмеиваться. Он отпустил мою руку, и мы сели под нависающей скалой.

Я кратко записывал свои впечатления от окружающего пейзажа, когда дон Хуан после длительной паузы вдруг заговорил драматическим тоном:

– Я привел тебя сюда, чтобы обучить одной вещи, – сказал он и помолчал. – Тебе предстоит научиться неделанию. Сейчас мы можем об этом поговорить. Без объяснений у тебя ничего не получится. Я надеялся, что ты сразу сможешь ухватить неделание, без каких-либо разговоров. Я ошибся.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, дон Хуан.

– Это неважно. Я расскажу тебе о чем-то таком, что является очень простым, но трудновыполнимым. Я расскажу тебе о неделании. Несмотря на тот факт, что рассказать о нем невозможно, поскольку неделание – это действие тела.

Он бросил на меня несколько пристальных коротких взглядов, а потом сказал, что мне нужно отнестись к его рассказу с максимальным вниманием.

Я закрыл блокнот, но, к моему удивлению, он потребовал, чтобы я все записал.

Неделание – это очень трудно. И оно обладает такой силой, что тебе нельзя будет о нем упоминать, – продолжал он. – До тех пор, пока ты не остановишь мир. Только после этого тебе можно будет свободно разговаривать о неделании. Если тебе это еще будет нужно.

Дон Хуан посмотрел вокруг и ткнул пальцем в большой камень неподалеку от нас:

– Тот камень является камнем вследствие делания.

Мы переглянулись, и он улыбнулся. Я ждал объяснений, но он молчал. В конце концов, я вынужден был сказать, что не понял.

– Вот, это – делание! – воскликнул он.

– Извини, я не понял.

– И это – делание.

– О чем ты, дон Хуан?

Делание – это то, что делает тот камень камнем, а куст кустом. Делание делает тебя тобой, а меня мной.

Я сказал, что его объяснение ничего не объясняет. Он засмеялся и почесал виски.

– В этом – проблема с разговорами. Они всегда создают путаницу. Начиная говорить о делании, вечно приходишь к чему-то другому. Лучше просто действовать. Взять, к примеру, скалу. Смотреть на нее – это делание. Видеть ее – неделание.

Я вынужден был признаться, что его слова лишены для меня какого-либо смысла.

– Ничего подобного! – воскликнул дон Хуан. – В них присутствует глубокий смысл. Но ты убежден, что его в них нет, потому что это – твое делание. Это – твой способ действия по отношению ко мне и к миру.

Он снова указал на скалу.

– Это скала является скалой вследствие всего того, что ты знаешь о том, как обращаться с ней. Я называю это деланием. Человек знания, например, знает, что скала является скалой только вследствие делания. Поэтому если он хочет, чтобы она перестала быть скалой, все что ему нужно делать – это неделание. Понимаешь?

Я не понимал ничего. Он засмеялся и предпринял еще одну попытку:

– Мир есть мир потому, что ты знаешь делание, которое делает его таковым. Если бы ты не знал его делания, он был бы другим.

Он с любопытством принялся меня разглядывать. Я прекратил писать. Мне хотелось послушать. Он продолжал объяснять, что без определенного «делания» в том, что нас окружает, не было бы ничего знакомого.

Он наклонился и поднял маленький камушек. Взяв его между большим и указательным пальцами левой руки, он поднес камушек к самым моим глазам.

– Это – камушек, потому что ты знаешь делание, делающее его таковым.

– Что? – спросил я, совершенно сбитый с толку.

Дон Хуан улыбнулся, пытаясь скрыть ехидное удовлетворение.

– Не знаю, с чего это ты вдруг запутался, – сказал он.

– Ведь ты предрасположен к разговорам и должен сейчас чувствовать себя на седьмом небе.

Он загадочно взглянул на меня и три-четыре раза повел бровями. Потом снова указал на камушек, который по-прежнему держал у меня перед носом.

– Я говорю тебе, что ты превращаешь это в камушек, потому что знаешь вовлеченное в это делание. И теперь, чтобы остановить мир, ты должен остановить делание.

Я по-прежнему ничего не понимал. Дон Хуан, казалось, в полной мере отдавал себе в этом отчет. Он улыбнулся и покачал головой. Потом взял хворостинку и провел ею по неровному краю камушка.

– В случае с этим маленьким камнем, – продолжал он, – первое, что делание с ним осуществляет, – это сжимает его до такого размера. Следовательно, тем, что надлежит сделать воину, если он хочет остановить мир, является увеличение маленького камушка или чего-либо другого посредством неделания.

Дон Хуан встал и положил камушек на крупный валун, а потом предложил подойти и хорошенько его изучить. Он велел внимательно разглядывать отверстия, впадины и трещины на камушке, стараясь рассмотреть все до мельчайших деталей. Он сказал, что, если мне удастся выделить все детали, то отверстия, углубления и трещинки исчезнут, и я пойму, что такое «неделание».

– Этот проклятый камушек сведет тебя сегодня с ума, – пообещал дон Хуан.

Наверное, на лице моем отразилось полнейшее недоумение. Он взглянул на меня и раскатисто захохотал. Потом он изобразил гнев, словно камушек его разозлил, и несколько раз стукнул по камушку шляпой.

Я потребовал, чтобы дон Хуан объяснил свое последнее утверждение. Я заявил, что когда он хочет, он может объяснить все что угодно в лучшем виде. Стоит лишь постараться.

Дон Хуан хитро взглянул на меня и покачал головой, словно признавая безнадежность ситуации.

– Безусловно, я могу объяснить все что угодно, – согласился он. – Но сможешь ли ты понять? Вот вопрос.

Я несколько опешил от такого его намека.

Делание заставляет тебя разделять камушек и валун, – продолжил он. – Чтобы научиться неделанию, тебе, скажем так, нужно слить их воедино.

Он указал на небольшое пятнышко тени, которую камушек отбрасывал на валун и сказал, что это не тень, а клей, который связывает их вместе.

Потом он повернулся и пошел прочь, сказав, что вернется попозже, чтобы взглянуть, как я тут себя чувствую.

Я долго пристально разглядывал камушек. Сосредоточиться на мельчайших деталях отверстий на его поверхности мне так и не удалось, но крохотная тень, которую он отбрасывал на булыжник, стала явлением весьма интересным. Дон Хуан оказался прав. Она была подобна клею. Она двигалась. У меня возникло впечатление, что тень как бы выдавливается из-под камушка.

Когда дон Хуан вернулся, я поделился с ним результатами своих наблюдений.

– Неплохо для начала, – сказал он. – Глядя на тени, воин может рассказать о многих вещах.

Затем он предложил мне взять камушек и где-нибудь его захоронить.

– Зачем? – спросил я.

– Ты очень долго его созерцал. Теперь в нем есть частица тебя. Воин всегда старается повлиять на силу делания, обращая его в неделание. Оставить камушек лежать на этом месте, считая, что это – просто кусочек камня – это делание. Неделанием же будет продолжать действовать в его отношении так, как если бы он был далеко не просто камнем. В нашем случае этот камень долгое время был пропитан тобой, и сейчас он – это ты. А раз так, то ты не можешь оставить его лежащим здесь, а должен захоронить.

Однако если бы у тебя была личная сила, то неделанием было бы превратить этот камушек в предмет силы.

– Могу ли я сделать это сейчас?

– Сейчас твоя жизнь слишком разболтана для того, чтобы ты мог это совершить. Если бы ты мог видеть, тебе стало бы ясно, что твое воздействие на этот камушек было очень тяжелым. Оно превратило его в нечто настолько неприглядное, что невозможно придумать ничего лучше, чем вырыть ямку и захоронить камушек. Пусть земля поглотит всю эту тяжесть.

– Это все правда, дон Хуан?

– Если я отвечу «да» или «нет», я совершу делание. Но поскольку ты учишься неделанию, я должен ответить, что не имеет никакого значения – правда это или нет. И в этом – преимущество воина по отношению к обычному человеку. Вопросы правды и лжи беспокоят обычного человека; ему важно знать, что правда, а что нет. Воину до этого ровным счетом нет никакого дела. Обычный человек по-разному действует в отношении того, что считает правдой, и того, что считает ложью. Ему говорят о чем-то: «Это правда». И он действует с верой в то, что делает. Ему говорят: «Это неправда». И он не пытается действовать или не верит в то, что делает. Воин, с другой стороны, действует в обоих случаях. Если ему говорят о чем-то, что это правда, то он действует для того, чтобы совершать делание. Если ему говорят, что это неправда, то он по-прежнему будет действовать, но уже для того, чтобы совершать неделание. Понимаешь о чем я?

– Нет, я совершенно не понимаю, что ты имеешь в виду.

Туманные изъяснения дона Хуана вызвали во мне всплеск раздражения. Я не видел в них абсолютно никакого смысла. Я заявил, что все это – сплошной бред, а он высмеял меня, сказав, что у меня отсутствует безупречность духа даже в том, что мне больше всего нравится, – в разговоре. Он поднял на смех мое владение языком, назвав его несовершенным и не отвечающим моим потребностям.

– Взялся быть одним большим сплошным языком – так уж будь языком-воином, – сказал он и покатился со смеху.

Я был удручен. В ушах звенело. К голове прилил неприятный жар. От смущения я, наверное, даже покраснел.

Я встал, зашел в кусты и закопал камушек.

Когда я вернулся и сел, дон Хуан сказал:

– Я позволил себе немного тебя подразнить. Но все равно отлично знаю – ты ничего не поймешь, пока не поговоришь. Для тебя разговоры – это делание. Но для понимания того, что есть неделание, такое делание, как разговор, не подходит. Сейчас я покажу тебе простое упражнение. Оно поможет тебе понять, что такое неделание. И, поскольку речь идет о неделании, не имеет никакого значения, попробуешь ты выполнить это упражнение сейчас или через десять лет.

Он заставил меня лечь на спину, взял мою правую руку и согнул в локте под прямым углом. Кисть ее он развернул ладонью вперед, а пальцы согнул к ладони, придав кисти такое положение, словно я держусь за ручку дверного замка. Потом он начал двигать мою руку круговым движением вперед-назад, как будто вращая рукоять колодезного колеса.

Дон Хуан объяснил, что воин выполняет это движение каждый раз, когда хочет вытолкнуть что-либо из своего тела. Например, болезнь или непрошеное чувство. Идея упражнения состояла в том, чтобы тянуть и толкать воображаемую противодействующую силу до тех пор, пока не появится ощущение чего-то тяжелого и плотного, препятствующего свободному движению руки. «Неделание» здесь заключалось в повторении движения до возникновения ощущения рукой тяжелого тела, вопреки тому факту, что абсолютно невозможно поверить в то, что ты чувствуешь это.

Я начал двигать рукой, и очень скоро кисть сделалась холодной, как лед. Вокруг нее я почувствовал что-то мягкое, словно она двигалась в плотной вязкой жидкости.

Неожиданно дон Хуан схватил меня за руку и остановил движение. Все мое тело вздрогнуло, словно некая невидимая сила встряхнула его изнутри. Дон Хуан придирчиво осмотрел меня. Я сел. Он обошел вокруг меня, а потом опять уселся на свое место.

– Достаточно, – сказал он. – Будешь делать это упражнение потом, когда у тебя накопится побольше личной силы.

– Я что-то сделал не так?

– Все так. Просто неделание – для очень сильных воинов. У тебя еще недостаточно личной силы, чтобы браться за практику такого рода. Сейчас ты можешь только нагрести в себя рукой какую-нибудь жуткую пакость. Поэтому тренируйся очень-очень постепенно, понемногу. Кисть не должна остывать. Если она остается теплой, ты сможешь действительно ощутить ею линии мира.

Он замолчал, как бы предоставляя мне возможность спросить о линиях мира. Но я не успел. Он начал рассказывать о существовании бесчисленного количества линий, которые связывают нас с вещами. Он сказал, что с помощью упражнения в «неделании», которому он только что меня обучил, любой человек может ощутить линию, исходящую из движущейся кисти. Эту линию можно забросить куда угодно или дотронуться ею до чего-либо. Дон Хуан сказал, что это – не более чем упражнение, потому что линии, формируемые рукой, недостаточно прочны и не имеют реальной ценности на практике.

– Для формирования более прочных линий человек знания использует другие части тела.

– Какие, дон Хуан?

– Самые прочные линии, создаваемые человеком знания, исходят из середины тела. Но такие же он может создавать глазами.

– Эти линии реальны?

– Конечно.

– Их можно увидеть? Или дотронуться до них?

– Скажем так: их можно почувствовать. Самое сложное на пути воина – осознать, что мир есть чувство. Когда человек не-делает, он чувствует мир. Он чувствует мир посредством линий мира.

Он замолчал, с любопытством меня изучая. Он приподнял брови, выпучил глаза и мигнул. Это напомнило мне птицу. Почти мгновенно я ощутил неудобство и подташнивание, словно что-то оказало давление на мой живот.

– Понимаешь, что я имею в виду? – спросил дон Хуан и отвел глаза.

Я отметил, что меня тошнило, а он сказал, что знает об этом, причем сказал таким тоном, как будто иначе и быть не могло. Он объяснил, что пытался глазами сделать так, чтобы я почувствовал линии мира. Но я не мог согласиться с утверждением, что это он заставил мое самочувствие измениться. Я высказал сомнения по этому поводу. Он никак на меня не воздействовал физически. Поэтому то, что именно он вызвал у меня тошноту, казалось мне, мягко говоря, крайне маловероятным.

Неделание – очень просто, но одновременно и очень сложно, – сказал он. – И дело тут не в понимании, а во владении им. Конечно, окончательным достижением человека знания является видение. Но оно приходит лишь после того, как посредством неделания остановлен мир.

Я невольно улыбнулся, потому что не понял ничего.

– Когда делаешь что-то с людьми, – сказал он, – следует заботиться лишь о том, чтобы предоставить определенную возможность их телам. И с тобой я поступаю именно таким образом – я предоставляю твоему телу узнавать определенные вещи. А понимаешь ты или не понимаешь – кого это волнует?

– Но это же нечестно, дон Хуан! Я хочу все понять, иначе все мое общение с тобой превращается в пустую трату моего времени.

– Пустая трата его времени! – воскликнул он, пародируя меня. – Ты определенно самодоволен.

Он встал и сказал, что нам нужно подняться на вершину лавового пика, вздымавшегося справа от нас.

Задача эта оказалась поистине головоломной. Самый настоящий альпинизм, с той лишь разницей, что у нас не было никакого снаряжения. Дон Хуан все время повторял, чтобы я не смотрел вниз, а пару раз даже подтягивал меня вверх, когда я, не удержавшись, начинал сползать в пропасть. Меня ужасно угнетало то, что такой глубокий старик, как дон Хуан, должен мне помогать. Я сказал ему, что нахожусь в отвратительной форме, так как слишком ленив для того, чтобы каким-то образом тренироваться. Он ответил, что по достижении некоторого уровня личной силы надобность в физических упражнениях и обычной тренировке отпадает, поскольку единственное, что требуется для поддержания безупречной формы, – это вовлечь себя в неделание.

Когда мы добрались до вершины, я упал на камень в полном изнеможении. Меня почти тошнило от слабости. Дон Хуан ногой покатал меня туда-сюда, как он уже однажды делал. Постепенно это движение привело меня в чувство. Но я нервничал, словно ожидая внезапного появления чего-то. Несколько раз я непроизвольно оглядывался. Дон Хуан ничего не говорил, но когда я смотрел по сторонам, он смотрел туда же, куда и я.

– Тени – это своеобразные вещи, – сказал он неожиданно. – Ты, должно быть, заметил, что одна из них следует за нами.

– Я не заметил ничего подобного, – запротестовал я громким голосом.

Дон Хуан сказал, что мое тело заметило преследователя, несмотря на мое упрямое сопротивление. Он заверил меня в том, что ничего необычного в этом нет, и быть преследуемым тенью – дело вполне нормальное.

– Это – просто сила, – сказал он. – Тут, в этих горах, таких существ полным-полно. Они подобны тем сущностям, которые напугали тебя тогда ночью.

Я поинтересовался, действительно ли я могу сам воспринимать это существо. Дон Хуан ответил, что днем я могу только ощущать его присутствие.

Я попросил объяснить, почему он называет это существо тенью. Ведь его не видно, и оно явно не похоже на тень от камня. Он ответил, что и то, и другое имеют сходные очертания, поэтому и то, и другое – тени.

Он указал на высокий вытянутый валун, стоявший вертикально прямо перед нами.

– Взгляни на тень этого валуна. Тень – это валун, но она – не валун. Наблюдать валун с тем, чтобы узнать, что такое валун – это делание. Наблюдать его тень – это неделание. Тени подобны дверям. Дверям в неделание. Человек знания, например, может сказать о самых сокровенных чувствах людей, глядя на их тени.

– В их тенях присутствует какое-то движение? – спросил я.

– Можно сказать, что в них присутствует движение, можно также сказать, что в них видны линии мира, или можно сказать, что из них исходят чувства.

– Но как из тени могут исходить чувства, дон Хуан?

– Считать, что тени суть всего лишь тени – это делание, – объяснил он. – Но это глупо. Подумай сам: если во всем, что есть в мире, присутствует огромное количество чего-то еще, то вполне очевидно, что тени не являются исключением. В конце концов, только наше делание делает их тенями.

Мы долго молчали. Я не знал, что сказать.

– Приближается конец дня, – проговорил дон Хуан, взглянув на небо. – Ты должен воспользоваться этим сверкающим солнечным светом для того, чтобы выполнить еще одно последнее упражнение.

Он подвел меня к двум вертикальным, параллельно стоящим, размером с человека заостренным каменным выступам. Расстояние между ними составляло примерно полтора метра. Дон Хуан остановился метрах в девяти от них, лицом к востоку. Он показал, где должен был стоять я. Потом он велел мне смотреть на параллельные друг другу тени этих скал. Он сказал, что мне следует свести глаза. Так же, как я это делал, когда сканировал землю, выбирая место для отдыха. Но, в отличие от несфокусированного взгляда при созерцании земли в случае поиска места, сейчас нужно было сохранить максимальную четкость изображения. Задача заключалась в том, чтобы, сводя глаза, дать одной тени наложиться на другую. Дон Хуан объяснил, что с помощью этого можно уловить особое, исходящее от теней чувство. Я сказал, что объяснения его весьма туманны, но он заявил, что описать то, что он имеет в виду, действительно невозможно.

Я попытался выполнить упражнение. Тщетно. Я не отступал. В конце концов разболелась голова. Но дона Хуана моя неудача ни в малейшей степени не обескуражила. Он взобрался на куполообразную скалу и крикнул, чтобы я поискал два небольших продолговатых камня. Руками он показал мне, какой они должны быть величины.

Я нашел два подходящих камня и отнес их ему. Дон Хуан воткнул их в трещину на расстоянии тридцати сантиметров друг от друга. Меня он поставил над ними, лицом к западу, и велел мне повторить упражнение с тенями этих камней.

На этот раз все было иначе. Почти сразу же мне удалось свести глаза и воспринять эти две отдельные тени так, как если бы они слились в одну. Я отметил, что смотрение без сведения изображений придавало сформированной тени невероятную глубину и своего рода прозрачность. Я ошеломленно пристально смотрел на нее. Каждая выемка в той области, где были сфокусированы мои глаза, была ясно различимой, а составная тень, наложенная на это, была подобна неописуемо прозрачной пленке.

Моргать не хотелось. Я боялся потерять изображение, фиксация которого, как я чувствовал, была такой непрочной. Но в конце концов жжение в глазах сделалось невыносимым, и я моргнул. Однако изображение никуда не делось. Более того, оно даже стало более четким, видимо, вследствие смачивания роговицы. Я обнаружил, что как бы смотрю с неизмеримой высоты на совершенно новый, доселе невиданный мир. Я также заметил, что могу просматривать окрестности тени, не теряя фокусировки визуального восприятия. Затем, на мгновение, я утратил ощущение, что смотрю на поверхность камня. Я спустился в странный бесконечный мир, простиравшийся за все мыслимые и немыслимые пределы. Но это необычайное восприятие продолжалось лишь миг, а потом все вдруг разом выключилось. Я поднял глаза. Дон Хуан стоял прямо передо мной, заслонив спиной солнечный свет, падавший на камни.

Я описал ему свое необычное ощущение. Он объяснил, что вынужден был все это прервать, поскольку увидел, что я уже почти затерялся там. Дон Хуан сказал, что тенденция потворствовать себе вполне естественна для нас, когда речь идет об ощущениях такого рода, и что, потакая себе, я почти превратил «неделание» в старое знакомое «делание». Еще он сказал, что мне нужно было поддерживать изображение, не поддаваясь ему, потому что привычка поддаваться – это путь делания.

Я пожаловался на то, что не был готов. Дону Хуану следовало предварительно объяснить мне, чего можно ожидать и как действовать. Но он ответил, что не мог заранее знать, удастся мне слить тени воедино или нет.

Я вынужден был признаться, что теперь «неделание» стало для меня еще более загадочным, чем прежде. Дон Хуан сказал, что я и так должен быть вполне удовлетворен. Мне с первого раза удалось очень многое выполнить правильно. Уменьшая мир, я увеличил его и, несмотря на то, что до ощущения линий мира мне было еще далеко, я правильно использовал тень от камней в качестве двери в «неделание».

Утверждение о том, что «уменьшая мир, я увеличил его», бесконечно меня заинтересовало. Детали пористой поверхности камня, на небольшом участке которого был сфокусирован мой взгляд, воспринимались настолько живо и вырисовывались с такой точностью, что поверхность куполообразной скалы превратилась для меня в бескрайний мир. И в то же время это было уменьшенное изображение камня. Когда дон Хуан заслонил свет и я обнаружил, что смотрю самым обычным образом, мельчайшие подробности изображения стали неясными, крохотные отверстия в пористой поверхности камня увеличились, коричневый цвет застывшей лавы сделался матовым, и все утратило сияющую прозрачность, превращавшую камень в реальный мир.

Дон Хуан взял оба камня и аккуратно опустил их в глубокую трещину, а потом сел, скрестив ноги, на том месте, где стояли камни, лицом к западу. Он похлопал ладонью по камню слева от себя и предложил мне сесть.

Мы долго сидели молча. Затем так же молча поели. И только после захода солнца дон Хуан неожиданно спросил, как у меня обстоят дела со «сновидением».

Я ответил, что раньше все шло хорошо и просто, но что к этому моменту я перестал находить во сне свои руки.

– Когда ты начинал, ты пользовался моей личной силой. Поэтому сперва все шло хорошо и просто, – объяснил дон Хуан, – Теперь ты пуст. Но тебе не следует оставлять попыток. До тех пор, пока ты не накопишь достаточно собственной силы. Видишь ли, сновидение – это неделание снов. По мере того, как ты будешь прогрессировать в неделании, ты будешь прогрессировать также в сновидении. Весь фокус состоит в том, чтобы не прекращать поиски рук во сне, даже если не веришь в то, что это имеет какой-либо смысл. В самом деле, я же тебе говорил: воину нет нужды верить, потому что когда он действует без веры, он практикует неделание.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

– Мне больше нечего сказать о сновидении, – продолжал он. – Все, что бы я ни сказал, будет неделанием. Но если ты непосредственно возьмешься за неделание, то ты сам будешь знать, что делать в сновидениях. Однако сейчас важно находить руки, и я уверен, что у тебя получится.

– Я не знаю, дон Хуан. Я в себя не верю.

– Веришь ты в кого бы то ни было или нет – не имеет значения. Дело не в этом. Дело в том, что это – борьба воина. И ты будешь продолжать бороться. Если не под воздействием своей собственной силы, то под нажимом достойного противника, или с помощью каких-нибудь союзников, вроде того, который уже преследует тебя.

Непроизвольно я резко дернул правой рукой. Дон Хуан сказал, что мое тело знает гораздо больше, чем я подозреваю, поскольку сила, нас преследующая, находится справа от меня. Очень тихо он сообщил мне, что уже дважды за сегодняшний день союзник подходил ко мне так близко, что приходилось вмешиваться и останавливать его.

– Днем дверями в неделание являются тени, – сказал дон Хуан. – Однако ночью, во тьме, мало что остается от делания. И все, включая союзников, становится тенями. Я уже рассказывал тебе об этом, когда учил походке силы.

Я громко рассмеялся и испугался собственного смеха.

– Все, чему я тебя до сих пор учил, – это аспекты неделания, – продолжал он. – Воин применяет неделание ко всему в мире, но рассказать тебе об этом больше, чем рассказал сегодня, я не могу. Ты должен позволить своему телу самостоятельно открыть силу и чувство неделания.

У меня начался еще один приступ нервного смеха.

– С твоей стороны глупо презирать тайны мира лишь потому, что ты знаешь делание презрения, – сказал он с очень серьезным выражением лица.

Я заверил его, что никогда никого и ничего не презирал, но что я просто нервничаю гораздо сильнее и чувствую себя гораздо более невежественным, чем он полагает.

– Со мной всегда так было, – сказал я. – Но я хочу измениться, однако не знаю как. Я такой бестолковый.

– Я уже знаю, что ты считаешь себя испорченным, – произнес дон Хуан. – И это – твое делание. Теперь, для того, чтобы повлиять на это делание, я порекомендую тебе научиться другому деланию. С этого момента в течение восьми дней тебе следует себя обманывать. Вместо того, чтобы говорить себе, что ты испорчен, порочен и бестолков, ты будешь убеждать себя в том, что ты – полная этому противоположность. Зная, что это – ложь и что ты абсолютно безнадежен.

– Но какой смысл в этом самообмане, дон Хуан?

– Это может зацепить тебя за другое делание, и затем ты, возможно, осознаешь, что оба эти делания – ложь, что они нереальны, и привязывать себя к какому-либо из них – пустая трата времени, и что единственной реальной вещью является то существо в тебе, которое умрет. Прибытие к этому существу является неделанием собственной личности[8].


Поделиться с друзьями:

mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2024 год. (0.018 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал